Маяк - Татьяна Андреева

обратился к покинутой леди Торн. Светлый взгляд задержался на девушке чуть дольше, и ей вдруг взбрело в голову, что искры веселья служат прикрытием для вдумчивости, таящейся на янтарной глубине. Элиз не замечала, как её пальцы возят по цепочке кулон.

Они пробирались по снегу осторожно, поскольку под ним мог скрываться лёд. Шли пешком все, кроме леди. Её фигурка покачивалась впереди в такт шагу буланого, которого лично вёл под уздцы Бальтазар. И хотя снежинки за ночь превратились в кристаллики, и тропа забирала наверх — к горному проходу, Элли радовалась, что не придётся лезть в седло. Лошади порой всхрапывали, но в целом вели себя смирно. Люди прерывали молчание лишь затем, чтобы передать в конец колонны указания. И те, и другие чуяли коварство гор.

В очередной раз оторвав взор от собственных стоп, ломающих плотную корку, Элли увидела, что Бальтазар, Даниэль и Патриция на миг замерли на высшей точке перевала. По бокам от этой троицы, словно руины древних врат, вздымались лиловые пики, а за ними простиралось безоблачное золотисто-розовое полотно. Пара шагов — и силуэты исчезли в проёме. И только когда Элли сама очутилась «на пороге», её глаза отыскали их, спускающихся в долину, на вогнутом дне которой покачивались на ржавых ногах сосны-великаны, а на противоположной стороне рвалась ввысь скала. Нет, не скала. То был врезанный в неё замок, с округлыми зубчатыми стенами, островерхими башенками, рядами тёмных окошек, высоченным донжоном и его знаменитым венцом.

У Элли перехватило дыхание. Те же чувства восторга и робости она испытала в детстве, когда впервые отправилась во Фростфорт с отцом. Трудно было вообразить, что для жителей столицы каменные стены, ажурные балконы, статуи, лазурная эмаль на куполах главного храма Астеры, серебряные ходики на башне Академии льда являлись такой же обыденностью, как для неё колючий ветер с Акмара, шёпот листьев и сочной осоки, стрёкот насекомых и пение птиц. На ярмарке Эвер купил ей леденец на палочке с клюквенным соком. Она подносила сладость к свету и вглядывалась в прозрачную алую сферу, различая в той крохотные пузырьки.

Хрустальный купол Лайт-Тауэра, горящий в лучах Ока багряным пламенем, напомнил ей тот леденец. Слухи о замке оказались правдивыми, и Элли стало любопытно, как выглядит он, когда на Амираби опускаются сумерки. Верно ли, что рушит тьму, точно маяк?

Недаром перевал показался ей некими вратами — он будто вывел путников в другой мир. Если Пискатерра смотрелась так, словно её посыпали из бездонной солонки, в котловине у подножья замка снега не было вообще. О том, что ночью свирепствовала метель, говорили лишь белые клочья на верхушках сосен. Дорога же была чистой. Кто-то предусмотрительно посыпал её каменной крошкой, чтобы укрепить.

Когда они с Изабел и Оливером нагнали впереди идущих, Бальтазар взбирался на коня. Он устроился позади невесты и нащупал поводья, отчего леди Торн оказалась в кольце его рук. На губах девушки заиграла смущённая улыбка, сделав её лицо ещё более привлекательным.

Между тем, солдаты подвели остальных лошадей. Видя, как Оливер помогает Изабел вдеть ступню в стремя и подтянуться наверх, как один из служивых пытается проделать тот же трюк с причитающей нянькой, Элли пришла в ужас. Её ноги покалывало от желания бежать. Она попятилась и упёрлась спиной во что-то твёрдое. Чужие пальцы осторожно сжали ей плечи, а голос тихо сказал:

— Не бойся. На этот раз поедешь со мной, а я не дам тебе пораниться.

От Даниэля пахло разреженным горным воздухом, калёным кедровым орехом, мёдом с травянистыми нотками арники. Под тёплыми ладонями напряжение схлынуло с плеч. Его уверенность передалась ей. Вчера казалось, лучше умереть, чем полезть на ненавистное животное ещё хоть раз. Сегодня она въезжала верхом в распахнутые ворота Лайт-Тауэра.

Мужчины, женщины, дети выстроились вдоль мощённой булыжником дороги, чтобы приветствовать своего герцога. Их глаза наполнялись слезами при виде Бальтазара и Патриции, но умиление быстро сменялось растерянностью, стоило им обратить внимание на бесцветные пряди пришлых девиц.

На небольшом возвышении, у подножья которого иссякала толпа встречающих, стоял мужчина, одетый дорого, но строго, с забранными в хвост русыми волосами, светлыми глазами, а фигурой и статью — вылитый Бальтазар.

Последний же остановил коня, подождал, когда ножка Пат коснётся брусчатки, когда невесту вновь окутает забота няни, и направился прямиком к ожидавшему чуть поодаль господину.

Элли не могла видеть лица Бальтазара — только спину, тем не менее от неё не укрылось, как напряглись его мышцы, когда он заключил незнакомца в объятия, и как дрогнул его голос при произнесении такого, казалось бы, простого слова:

— Дядя.

Глава 12. Предложение

— Смею сказать — удивил. Мы и не надеялись увидеть тебя так скоро после Багрового поля. Я думал, вы дожмёте фригонцев, пока те не зализали раны.

— Это не мне решать, — отрезал Бальтазар, опускаясь в предложенное кресло.

Если бы беседа состоялась в герцогских покоях, это Бальтазар пригласил бы дядю присесть. Но они не дошли до донжона, а поднялись в кабинет врачевателя во флигеле, где полноправным хозяином всегда был Киан Кольдт.

Дядя устроился в кресле напротив. Носок его сапога покачивался из стороны в сторону (одна нога лежала на другой), локти упирались в подлокотники, а кончики сложенных домиком пальцев касались губ. Ореховые глаза смотрели выжидающе. Не мог же он напрямую спросить: «Зачем ты сорвался со службы, Бальтазар?».

Бальтазар отвёл взгляд от дядиного лица. Коннор Кольдт был копией брата и, скорее всего, выглядел бы именно так, доживи он до сорока двух лет. Светлые радужки, волосы с медной искрой, — отличительные черты тех, в ком текла королевская кровь. Неудивительно, что внешне у Киана много общего с Фредериком и Константином. Сам же Бальтазар пошёл в мать. Зеркала являлись для него источником хоть и притуплённой временем, но всё ещё живой боли. Ему хотелось стукнуть кулаком по своему отражению, когда оно своими карими глазами смотрело на него.

На стенах висели изображения фрагментов скелета, хитросплетений мышц, внутренних органов. Картинки, выученные с детства наизусть. Было время, когда Бальтазар боялся их до колик. Сейчас они, скорее, вызывали неприязнь.

— Ты продал остров Серпент графу Торну, — сказал он возвращая взор к родному лицу. — Почему?

— А ты как думаешь? — пожал плечами дядя. — Деньги. Всё дело в них.

Самоконтроль не был коньком Бальтазара. Ему приходилось тратить немало усилий, чтобы не вскипеть.

— Что за абсурд? — спросил он, стараясь не повышать голос. — Серпент — золотая жила!

Киан снисходительно улыбнулся. Он ожидал от племянника именно этих слов.

— Практически весь наш