Маяк - Татьяна Андреева

— Жилет забыл, — ехидно заметил старик.

— Не забыл, его Зар сжёг, — Дэнни подтянул к себе миску.

— Что, магией?! — округлил глаза Оливер.

— Нет, зачем, бросил в печку. Сказал… — он пощёлкал пальцами, вспоминая: — «Красота спасёт мир. Эта вещь его убивает».

За столом воцарилось молчание. Только плечи Изабел мелко тряслись, и ещё она зачем-то прикрыла рот кухонным полотенцем. Дэнни ухватил ложку, согнулся над миской, вдохнул терпкий аромат и отстранился.

— Не могу…

Он глубоко дышал, сдерживая спазмы. На висках выступил пот. Губы сжались в струну, побелели.

Элли взяла со стола чистую кружку. В небольшом бочонке в углу нашлась вода. В связках на стенах — мята, ромашка, чабрец, зверобой; в шкафу — ягоды шиповника и немного мёда. Она поставила кружку на печку. Сама стала ждать рядом. Благо Изи успела притащить обувку. Как только сбор заурчал, пустил пар, ударил в ноздри горько-сладким, Элли обхватила кружку заранее стянутой с крючка прихваткой. Вернулась к столу и, довольная собой, сунула готовый отвар Даниэлю под нос.

Тот посмотрел на неё вопросительно. В глазах девушки не было ни враждебности, ни смеха, лишь интерес и нетерпение. Сквозь вязкую муть, в которую, казалось, превратился его мозг, пробилось понимание. Бальтазар будто бы упоминал, что одна из пленниц — травница. Он наклонился к посудине, втянул густой дух. Запах приятный. На вкус — первый глоток оставил во рту горечь трав, ягодную кислинку и сладость мёда — ничего, даже очень.

Напиток, увы, кончился быстро. Дэнни осушил кружку, обжигая пальцы, губы и нёбо. Боль отступала мягко, как море во время отлива. Тошнота отпустила горло, которое сдавливала до сих пор. Желудок перестал бунтовать и потребовал пищи. Рукам вернулась твёрдость.

«А Мышка-то у нас волшебница!» — подумал Дэнни, а вслух спросил:

— Можешь сделать ещё?

Пока мужчины помогали старику по хозяйству, женщины собирались в дорогу в комнатке, из которой на рассвете сбежала Элиз. Какая-то добрая душа (Оливер?..) принесла сюда их сумки.

Элли откопала свежие рубашку и платье. Это был последний комплект чистой одежды, и она надеялась, что по пути в замок их не настигнет ещё какое-нибудь бедствие. В противном случае надеть будет нечего. Но тогда ей и не понадобятся вещи, ведь новые испытания она попросту не переживёт. Элли уложила грязное бельё на дно сумки и, чтобы облегчить работу гребню, запустила в спутанные пряди пальцы.

— Давай помогу, — предложила Изабел.

Изи уже облачилась в простое, но отлично сидящее платье. Заплела волосы. Почистила накидку от грязевых брызг. От глаз Элли не укрылось, что швея схуднула, точёное лицо осунулось, с переносицы не сходил залом. Если красота Изабел пострадала от злоключений, что уж говорить о ней, об Элли? Наверняка она похожа на живой труп. Как бы там ни было, Элли мысленно благодарила Изабел за заботу, за осторожные, не тревожащие рану, прикосновения к голове, за аккуратную — волосок к волоску — косу.

На прощание Изабел и Оливер поклонились старику. Одна — коснувшись лба, другой — по-фламийски, с прижатым к сердцу кулаком. Он и опомниться не успел, как Элли, привыкшая жить словно вольный ветер, взяла в свои руки его сморщенную ладонь и прижалась губами к тыльной её стороне. Она поцеловала эту руку так, как не раз целовала руку отца, прежде чем тот оставил её одну в этом мире. Глаза старца, того же чайного оттенка, что и у внука, только поблёкшие с годами, увлажнились. Несколько раз он порывался что-то сказать, но лишь погрозил пальцем.

— Бывай, Захария! — сказал Дэнни и толкнул дверь.

За ним вышли остальные.

Ночью Астера топила окрестности в жидком серебре. Утром Око Солиса напитало снежную глазурь розовым сиропом. Деревья и дома отбрасывали тонкие сиреневые тени. С резных коньков срывались капли, похожие на самоцветы. Они разбивались на сотни радужных брызг, падая вниз. Акмар зарумянился, заурчал волной, разнежился. Скалы укутались в мягкие, пастельные тона. Элли с замиранием сердца следила за птицами — резкими росчерками на фоне дымчатых скал. Дэнни повёл их в горку, прочь от берега, прокладывая тропку между пыхтящими трубами домами.

Жилище старосты оказалось основательным: к дому прилегала продолговатая пристройка, двор с навесом и сараем окружала крепкая плетень.

«То, что нужно для большой семьи», — подумала Элли.

Члены этой самой семьи выстроились в ряд здесь же, на улице перед крыльцом. Они переминались с ноги на ногу, иногда перешёптывались, поглядывая на то, как подсаживает на буланого свою невесту Бальтазар. Первым процессию заметил паренёк лет шести с россыпью конопушек на носу и парочкой возле. Он подёргал сестру за рукав, и, когда та обернулась, Элли узнала девушку, что вчера разбила кружку от избытка чувств. Сегодня рыжие кудри прятались под платком, но взгляд… взгляд с прежней ревностью впивался в предмет обожаний. Тихий вздох прошелестел и тут же растворился в прозрачном воздухе. Как Бальтазар услыхал его — загадка. Он обернулся, ища глазами друга.

Око вдохнуло краски в каждую частичку мироздания, кроме лица Бальтазара. Элли вновь изумилась тому, как бела его кожа. В этом он мог бы состязаться с магами льда. Правда, ни у одного из них глаза не блестели обсидиановым глянцем.

Даниэль кивнул Нелсу. Тот посмотрел требовательно, с укором. Взгляд старосты словно вопрошал: «Когда ж ты уберёшься в замок, наконец?» На это Дэнни ответил усмешкой и поманил пальцем Элиз. Она передала ему кружку, что всю дорогу грела ей ладони, а он поднёс отвар Бальтазару, сунул в руки, игнорируя его удивлённый вид.

Леди Торн тем временем отвлеклась от разговора с няней. Когда она выпрямилась в седле, свет огладил её лицо, отразился от гладких волос и переливчатыми волнами прошёлся по шубке. Элли залюбовалась сапожками, приоткрытыми бархатной юбкой, — кто додумался отделать их мехом остальной одежде в цвет?

— Приветствую вас, о, прекрасная леди Патриция! — Даниэль изобразил идеальный фламийский поклон.

Патриция не ответила, лишь чуть нахмурила брови. Тем временем Бальтазар прикончил напиток. Казалось бы, это невозможно, но радужки его посветлели. Проявились очертания губ, словно неведомый художник мазнул кармином по чистому холсту. Он уставился на друга, как на спасителя, как на бога, сошедшего с небес, чтобы даровать исцеление. Из его ладоней пустая кружка перекочевала в руки одного из солдат. Дэнни придвинулся к Бальтазару, что-то прошептал.

На Элли уставились две пары глаз. Тёмный взгляд остановился на ней не более чем на долю секунды. Что было в нём, точно не скажешь — слишком быстро тот