Маяк - Татьяна Андреева

Он наклонился, и Элли увидела, как в его радужках золотятся блики огненной сферы. Кончики каштановых завитков коснулись ключиц, когда он рванул на себя покрывало вместе с Элиз. Та нелепо взмахнула руками и забарахталась, отчего рубашка сползла вверх, открывая щиколотки. Тяжёлый бархат упал на медвежью шкуру. Девушка восстановила равновесие, подтянула колени к подбородку, накинула полы не ахти какого одеяния на голые ступни.

Бальтазар опустился на край кровати. Элли дёрнулась, когда он поднёс руку к её лицу. Она ждала от фламийца жестокости, но тот заправил пепельную прядь за ушко, прошёлся кончиками пальцев по скуле, слегка сжал подбородок, заставляя разомкнуть уста и высвободить из капкана нижнюю губу.

— Вот здесь у тебя капелька крови, — прошептал он, не отрывая взгляда от её рта, и, опередив Элли на долю секунды, слизал рубиновую росу языком.

На её губах остался вкус северных ягод. Она ощущала дыхание солёного ветра, запутавшееся в его волосах.

Бальтазар мягко отвёл её колени вбок, потянул шнурок на вороте, и его ладони вместе с тканью заскользили вниз по белым плечам. Он оставил покров на девичьих бёдрах, не хотел спешить. Элиз торопливо прикрыла руками грудь. Напрасно. Он успел всё рассмотреть. В платье фригонка казалась тощей, но на деле её тело имело вполне гармоничные формы. Длинная шея, покатые плечи, высокая грудь, бледно-розовые монетки сосков, плавная линия живота, мурашки на коже, нежный пушок, трогательные ключицы, а под ними — мерцающий шарик. Молодой герцог прижал к губам кулак. Видит Солис — не зря он решил сорвать с подарка обёртку, взять себе всё, забыться, а самим собой сделаться лишь на утро, оставив эту ночь там, где ей место, — в пыльном хранилище сбывшихся грёз.

— Красивый кулон.

Элли знала талисман до мельчайших подробностей. Кончики пальцев помнили гладкость, глаза — неяркое свечение, уши — лязг цепочки. Хрусталь холодил кожу, и девушке не нужно было убеждаться, что вещь по-прежнему на ней и всё так же чудесна, однако Элиз почему-то опустила взгляд вниз, а когда подняла, Кольдт положил ладонь ей на затылок, потревожив едва залеченную рану, и поцеловал.

Вскрик не сорвался с девичьих уст — фламиец отобрал дыхание. Он обхватывал её губы своими, то верхнюю, то нижнюю, и снова, и снова — до головокружения, до дрожи в коленях, до полузабытья. А когда кончик его языка коснулся её языка, она поняла, что ей не хватает воздуха, и отстранилась, толкнув ладонями мужскую грудь. Этим сделала только хуже. Открылась, ослабила броню. Кожа мага пламенела, жар проникал в тело Элли через кисти, тёк по предплечьям выше, выше и огненным водопадом ухал вниз, к сердцу, превращая то в уголёк, к животу, где разлетался на искры, жалящие больно и сладостно, будящие чувства, до сих пор не изведанные.

Дорожка поцелуев пересекла шею, от мочки уха до ключицы. Язык прошёлся по звеньям серебряной цепочки к подвеске. Губы сомкнулись на высшей точке груди. Элли задрожала — её будто пронзило призрачным копьём. Вновь попыталась отпихнуть мужчину, но сама утратила равновесие и рухнула в подушки навзничь. Всё, всё, что она делала, лишь усугубляло положение, приближало к тому, чего не миновать.

Бальтазар стянул с её бёдер рубашку. Распустил шнурок на своих штанах. Давно он не избавлялся от этого предмета одежды так быстро. Нетерпение сводило с ума. Он устроился сверху, упираясь локтями в постель по бокам от её головы. Нега в глазах девушки опять сменилась страхом, взгляд заметался по его лицу. Ощутив чужую плоть у себя между ног, Элиз не выдержала, отвернулась, отгородилась веками, закусила запястье, захлебнулась воплем. Движение — и по её щеке на шею сбежала слеза. Бальтазар слизнул солёную каплю. Он старался не торопиться, действовать аккуратно, но понимал, что долго не продержится. В его буднях слишком много одиночества, и мало радости. Вид шелковистой кожи подталкивал к финалу, и он попробовал прикрыть глаза. В тёмном мире ощущения сделались лишь острее, голову кружил исходящий от волос девушки сладкий аромат мяты, и терпкий — тимьяна. Вдруг по его скуле скользнула прохладная ладонь. Касание было почти невесомым, будто почудилось, будто и не случилось вовсе, но эта мимолётная ласка подвела Бальтазара к черте, за которой есть только чистый восторг. Прерывистый выдох — и он упал на Элли, обессиленный, оглушённый стуком собственного сердца, ошеломлённый блаженством.

Фламиец не двигался, только глубоко дышал, и Элиз испугалась, что тот, задремав, так и не сменит положения. К её великому облегчению, мужчина с неё всё же сполз.

В тот момент, когда он отдал кинжал моряку, Элли стала приобретением, а у собственности нет права на свободу.

Кольдт сгрёб её в охапку, придавил собой, ещё и ногу сверху закинул. Девушка не сомневалась, что в этих тисках, после всего, ей не удастся расслабиться, но тепло сильного тела, мерное движение грудной клетки, прижатой к её спине, и рокот волн где-то за стеной унесли её сознание туда, куда уходят с надеждой вернуться, — в мир беспечных снов.

Глава 8. Добрый совет

Где-то громко хлопнула дверь.

Взмах ресниц… Сверху вишнёвыми волнами ниспадают складки. К потолку тянутся резные столбики из морёного дуба, такого блестящего и гладкого, что пальцы покалывает от желания тронуть узор. Внизу — облака взбитой пены, и так сложно выбраться из этой мягкости, можно отдать небу душу, лишь бы утонуть в ней навсегда.

Усилием воли Элиз села, скомканной тканью прикрыв наготу. Ласковое сияние светоча, волнующий полумрак, — всё рассеялось, растворилось в присутствии дня, в его тревожной серости, какая наступает перед тем, как хлынет дождь.

При таком освещении герцогские покои казались нежилыми, покинутыми. Подушка рядом с Элли осиротела, из кресла исчезла одежда. Этажерка отступила от шкафа, словно в обиде. Зеркало затянулось графитовой тенью — отражение куда-то сбежало — и безжизненная поверхность напоминала воды озера в ненастный день. Даже Око на спинке стула и то потускнело, сделалось грязно-жёлтым из золотого. У открытого настежь окна одиноко чернел силуэт.

Рама стукнулась о камень с такой силой, что внутри неё задрожал витраж. Влетевший в комнату поток воздуха растрепал тёмные кудри, скинул часть бумаг со стола и бросился к девушке, чтобы покрыть её тёплую ото сна кожу мурашками, поднять еле заметные волоски на руках. Несмотря на беспорядок, учинённый ветром, Бальтазар всё же услышал шорох простыней и плотно прикрыл створку. Рёв Акмара не должен мешать ему говорить.

Он развернулся, обошёл письменный стол и уселся на его край. Руки скрестились