Не твоя проводница. Развод в поезде - Саманта Джонс

Мы не говорили о том поцелуе. Не обсуждали, что теперь. Никаких «что это значит?», никаких «куда мы идем?». Может, потому, что оба боялись спугнуть. Может, потому, что в поезде для таких разговоров никогда нет правильного времени и места. А может, потому, что мы оба были взрослыми людьми, которые понимали: слова иногда только портят то, что и так понятно.

Но поезд — это не только рельсы и вагоны. Это люди. А люди, как известно, видят всё. Особенно то, что им не положено видеть.

Первый слух прилетел оттуда, откуда я меньше всего ждала.

Мы стояли в подсобке восьмого вагона, пересчитывали комплекты белья. Наташа вертела в руках наволочку, мяла её, разглядывала швы, но я чувствовала — она не про белье. Она собирается с духом.

— Лен, — начала она, отводя глаза. — Ты только не обижайся, ладно? Я тебе по-дружески.

— Говори уже, — вздохнула я, хотя внутри всё сжалось. Я знала этот тон. Тон, которым люди сообщают неприятные новости, делая вид, что они на твоей стороне.

— Светка… — Наташа понизила голос до шепота. — Она сказала, что видела, как ты и Алексей… целовались. На перроне.

У меня похолодели руки. Я опустила стопку простыней на полку и медленно выпрямилась.

— Видела? — переспросила я. — В смысле, видела? Там никого не было. В четыре утра.

— Ну, Светка говорит, что у неё бессонница была. Она выходила в тамбур и смотрела в окно. И якобы видела, как вы с Алексеем стояли обнявшись. Ну и… — Наташа запнулась, подбирая слова. — Ну, короче, она всё поняла.

Я молчала. В голове шумело.

— И многие знают? — спросила я как можно спокойнее.

Наташа вздохнула, и этот вздох был красноречивее любых слов.

— Лен, ты же знаешь, как это работает. — Она развела руками. — Короче, говорят. Не все, конечно, но… говорят. Кто-то считает, что вы давно уже, еще до твоего развода. Кто-то говорит, что ты специально к нему в состав перевелась. Ну и всякое такое.

Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Не от стыда — от унижения. Меня обсуждали. Перемывали косточки. Снова делали из моей жизни спектакль, в котором я играла роль то ли разведённой, то ли хитрой, которая охмурила начальника.

— Спасибо, что сказала, — выдавила я. — Я разберусь.

Наташа хотела что-то добавить, но передумала. Она только похлопала меня по плечу и вышла из подсобки, оставив меня наедине с горами чистого белья.

Весь день я ходила как в тумане. Улыбалась пассажирам автоматически, отвечала на вопросы не думая, пролила чай на столик в купе, чего со мной не случалось уже года три.

Но кому какое дело до правды? Правда скучная. Правда не интересна.

Вечером я стояла в тамбуре между шестым и седьмым вагоном, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном мелькали огни маленького городка, какие-то склады, полустанки. Всё как всегда. И ничего как раньше.

— Лена.

Я вздрогнула. Алексей стоял в дверях тамбура, заложив руки за спину.

— Я знаю, — сказал он, не дожидаясь моего ответа. — Мне уже доложили.

— И ты спокоен? — Я повернулась к нему, чувствуя, как внутри закипает обида. — Тебя не волнует, что обо мне говорят? Что они меня… что они…

Он сделал шаг ко мне. Еще один. Теперь между нами было не больше полуметра.

— Я не буду врать, — сказал он.

— Что ты предлагаешь? — мой голос дрогнул. — Чтобы они продолжали нас обсуждать?

Алексей молчал несколько секунд. Потом протянул руку и осторожно, как тогда, на перроне, убрал прядь волос с моего лица.

— Лена, — сказал он спокойно, почти буднично. — Мы взрослые люди.

— И что это значит?

— Это значит, что мы не в школе. Сплетни — это воздух. Они были, есть и будут. Если мы будем на каждую реагировать, у нас не останется сил на главное.

Он посмотрел мне прямо в глаза. В темноте тамбура его взгляд казался почти черным, но я чувствовала — в нем нет холода. Есть только спокойствие.

— То, что между нами. Это не обсуждается в курилках, это не пересказывается по вагонам. Это наше. И пока мы сами не дадим повода усомниться в себе — работой, отношением к делу, поведением — эти слухи останутся пустым шумом. Они умрут сами, когда им станет скучно.

— А если не исчезнут?

— Значит, мы будем жить под шум.

Было обидно. Я только начала оттаивать после развода, только позволила себе поверить, что могу быть счастливой.

— Я не привыкла, — прошептала я. — Чтобы про меня так… говорили.

— Привыкнешь, — сказал он безжалостно, но не жестоко. — Или нет. Но если нет — нам будет трудно. Я не прошу тебя быть железной, Лена. Я прошу тебя не сдаваться. Потому что то, что мы начали, стоит того, чтобы за него побороться.

Он взял мою руку и сжал её. Крепко, по-настоящему, не по-служебному. В этом пожатии было всё: и поддержка, и обещание, и тихая, спокойная сила человека.

Я выпрямилась, поправила форменный головной убор, одернула китель.

Пусть говорят. Пусть шепчутся. Мы взрослые люди. И мы знаем, чего хотим.

Глава 16

«Бывший»

Рейс подходил к концу, и я чувствовала ту особую усталость, которая бывает только у проводников: не столько физическая, сколько нервная, когда каждая клетка тела помнит, что ты три дня отвечал за чужие жизни, чужие нервы, чужие капризы.

Я спустилась из вагона с сумкой через плечо, поправила форменный головной убор и вдохнула воздух родного города. Пахло бензином, мокрым асфальтом и свободой. До следующего рейса — трое суток. Три дня, которые я могла потратить на себя. На то, чтобы выспаться, сходить в магазин, почитать книгу. На то, чтобы просто побыть одной.

Алексей вышел следом, задержался на перроне, перекидываясь парой фраз с машинистом. На людях мы держали дистанцию. Никто из бригады, даже самый внимательный, не смог бы уличить нас в чем-то неподобающем. Мы были коллегами. Начальником и подчиненной. Двумя взрослыми людьми, которые делают свою работу. А всё остальное — за закрытыми дверями, в тамбурах на ночных стоянках, в редких минутах, когда никто не видит.

Я уже собиралась направиться к выходу в город, как вдруг услышала голос. Знакомый до боли.

— Лена!