Не твоя проводница. Развод в поезде - Саманта Джонс

Теперь я знала, что ревность — это не враг, а проводник. Она подсказывает, где ещё не сделана работа над собой. Я решила работать. Не над Алексем, не над молодыми улыбками, а над собой. Работать над тем, чтобы уметь быть рядом с людьми и не терять себя.

Я подняла голову и по-новому посмотрела на мир, который так и не перестал быть моим рабочим пространством, но стал чуть теплее внутри.

Глава 12

«Обходчик»

Поезд прибыл на конечную станцию, пассажиры разошлись за десять минут — ночной рейс никто не любит, все спешат по домам. Я осталась в вагоне одна, пересчитывала постельное бельё и чувствовала, как усталость разливается по телу тяжёлой ношей. Три дня в пути, обычный рейс, жизнь.

Я уже переоделась в свою одежду, сложила форму в сумку, когда на перроне заметила знакомую фигуру. Сначала не поверила глазам. Павел стоял под фонарём, покачиваясь, и смотрел в сторону вагона. Даже на расстоянии я поняла, что он пьян, его шатало, руки были глубоко в карманах, голова слегка откинута назад, как у человека, который пытается удержать равновесие, борясь с собственным телом.

Сердце ёкнуло. Не от радости, а от досады. От этой глупой, вязкой усталости, которая мгновенно сменилась раздражением. Я стояла в дверях вагона, сжимая лямку сумки, и смотрела, как он идёт ко мне навстречу. Неровной походкой, спотыкаясь, но упрямо.

— Ленка, — выдохнул он, подойдя почти вплотную. От него разило алкоголем, табаком и ещё чем-то кислым, давно знакомым.

— Павел, — ответила я ровно. — Ты чего здесь делаешь?

— Соскучился, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я так соскучился, Лен. Ты даже не представляешь.

Я смотрела на него и пыталась понять, что чувствую. Боль? Нет. Жалость? Возможно. Но больше всего, какую-то тяжёлую, давящую пустоту. Передо мной стоял мужчина, с которым я прожила десять лет. Мужчина, которому я верила, которому доверяла свои мысли и страхи. Мужчина, который разрушил всё это за один вечер, даже не подумав о нас. И сейчас он стоял здесь, пьяный, жалкий, и говорил, что скучает.

— Паш, тебе домой надо, — сказала я спокойно. — Поздно уже.

— Не гони меня, — он шагнул ближе, и я инстинктивно отступила на ступеньку вагона. — Я без тебя не могу, слышишь? Не могу. Всё не так. Квартира пустая, я прихожу, а там… пусто. Твоего запаха нет. Твоих вещей нет. Я открываю шкаф, а там…

Он замолчал, глотнул воздух, и я увидела, как его глаза заблестели. Павел никогда не умел плакать красиво. Когда он плакал, его лицо становилось красным, мокрым, беззащитным.

— Павел, ты пьян, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Приходи завтра трезвый, если есть что сказать. А сейчас поезжай домой. Возьми такси.

— Я не хочу домой! — почти выкрикнул он, и голос его эхом разнёсся по пустому перрону. — Дома тебя нет, понимаешь? Нет тебя! А я по тебе скучаю. По тебе, Ленка.

Я слушала его и вдруг с удивительной ясностью поняла одну вещь. Он скучает не по мне. Он скучает по привычке. По тому, что было удобно, привычно, понятно. Он скучает по своей жизни, которую разрушил своими руками. А я в этой жизни была просто функцией. Удобной, предсказуемой, всегда доступной.

— Паш, — сказала я, спускаясь на перрон. Теперь мы стояли лицом к лицу, и я смотрела ему прямо в глаза. — Ты не по мне скучаешь. Ты скучаешь по тому, как тебе было хорошо. По тому, что кто-то ждал тебя. Но это не я. Это была моя роль. А меня саму ты никогда не видел.

— Что ты несёшь? — он нахмурился, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я люблю тебя. Я всегда любил.

— Любил? — переспросила я, и в голосе моём прозвучала горечь, которую я не хотела показывать. — А когда ты был с ней в нашей постели, ты тоже любил? Или в тот момент любовь куда-то исчезла?

Он отшатнулся, как от пощёчины.

— Лена, прости, — прошептал он. — Это была ошибка. Глупая, дурацкая ошибка. Я дурак, я идиот, я…

— Ты пьян, — перебила я. — Утром ты проснёшься, у тебя будет болеть голова, и ты, может быть, даже не вспомнишь этот разговор. Или вспомнишь и сделаешь вид, что не помнишь. Так что не надо, Павел. Не надо клясться и обещать. Всё уже сказано.

Я развернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку. Сильно, до боли. Я почувствовала, как его пальцы впиваются в моё предплечье, и на секунду мне стало страшно. Не за себя — за него. За то, что он переступит черту, которую уже давно не видел.

— Отпусти, — сказала я тихо, почти шёпотом.

— Не отпущу, — он потянул меня к себе, и я почувствовала запах перегара, такой резкий, что затошнило.

— Отпусти, Павел, — повторила я, и в голосе моём прозвучала сталь. — Сейчас же.

Он не слушал. Он смотрел на меня мутными глазами и, кажется, вообще не понимал, что происходит. И это было страшнее всего.

— Павел, ты делаешь мне больно, — сказала я, и это была чистая правда.

Он посмотрел на свою руку, как будто впервые её увидел, и медленно разжал пальцы. На моём запястье остались красные пятна, отпечатки его страха и отчаяния.

— Прости, — пробормотал он, отступая на шаг. — Я не хотел.

— Не важно, — я потерла запястье, чувствуя, как уходит боль. — Важно то, что ты сделал. И то, что ты делаешь сейчас. Ты не скучаешь по мне, Павел. Ты скучаешь по удобству. А я не хочу быть удобной. Не для тебя.

Я смотрела на Павла. На его мятую рубашку, на небритое лицо, на глаза — мутные, безнадёжные. В нём не было ничего от того мужчины, за которого я выходила замуж. Того, кто умел шутить так, что я смеялась до слёз. Того, кто мог простоять на морозе два часа, чтобы встретить меня с рейса. Того, кто обещал любить вечно.

Вместо него передо мной стоял чужой человек. — Паша, — сказала я мягче. — Поезжай домой. Протрезвей. Подумай. А сейчас ты только делаешь хуже. И себе, и мне.

— Ты не вернёшься? —