Не твоя проводница. Развод в поезде - Саманта Джонс

— Нет, Паша, — ответила я. — Не вернусь.

Он постоял ещё минуту, глядя на меня так, как будто пытался запомнить. Потом развернулся и пошёл прочь. Шатаясь, спотыкаясь, но уже не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, и в груди у меня было пусто. Не больно, не горько. Пусто. Как в вагоне, из которого только что вышли все пассажиры.

Глава 13

«Честность»

Пустота после разговора с Павлом, оставалась тяжелой ношей в груди. Павел и Лена — раньше это было звучное сочетание, которое я произносила в уме без усилия. Сейчас слово «мы» разлетелось на осколки, и я шагала по острым граням. Я не устраивала сцен, не кричала и не умоляла. Я посмотрела на них, увидела в глазах Павла попытку объяснить, в ее глазах — смущение и вину, и только я сама удивилась своей бесстрастности. Мы развелись ровно через месяц после того вечера. Бумаги, вещи, делёж. Развод стал коротким и бесцветным — без громких обвинений, с практическими вопросами о дележе жилья и вещах, с тем странным облегчением, которое приходит, когда тяжесть наконец снята с плеч. На бумаге я перестала быть женой Павла, но на маршруте, в вагоне, я продолжала быть проводницей. Когда поезд уходит, все личные катастрофы сортируются по перронам и остаются позади, пока рельсы не приведут меня в новое место.

Алексей зашёл в мой вагон около одиннадцати вечера.

— Можно? — спросил он, приоткрывая дверь.

— Заходи, — ответила я.

Он вошёл, присел на край откидного сиденья напротив меня. В руках у него были две кружки с чаем.

— Не спится? — спросила я, принимая кружку.

— Всё ворочаюсь, — он усмехнулся, но улыбка вышла невесёлой. — Думаю много.

— О чём? — спросила я осторожно.

Он помолчал, глядя в кружку. Свет в купе был приглушённым — только маленький светильник над столом, и его лёгкий жёлтый свет делал лицо Алексея мягче, почти домашним. Без привычной служебной жёсткости, без той брони, которую он, как и я, надевал каждый день перед выходом в рейс.

— О тебе, — сказал он наконец. — О нас. О том, что между нами происходит.

Я почувствовала, как сердце пропустило удар. «О нас» — это звучало так серьёзно, так весомо. Мы никогда не говорили о нас. Были разговоры о работе, о погоде, о моём разводе, о его внимании, которое я принимала с осторожностью, но мы никогда не говорили о том, что происходит между нами. О том, куда это всё движется. О том, есть ли у этого будущее.

— И что ты думаешь? — спросила я недоуменно.

Алексей поднял на меня глаза. В них было что-то новое — не та спокойная уверенность, которую я привыкла видеть, а что-то другое. Уязвимость. Он выглядел почти растерянным, и это было так непохоже на него.

— Я думаю, что ты имеешь право знать, — сказал он. — Знать правду. Не приукрашенную, не ту, которую удобно рассказывать при знакомстве. А настоящую.

Я поставила кружку на стол и сложила руки на коленях, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой комок. Я боялась того, что он скажет. Но ещё больше я боялась, что он не скажет ничего, и мы продолжим это странное «ничего», которое уже длилось слишком долго.

— Я слушаю, — сказала я.

Он сделал глоток чая, поставил кружку, провёл ладонью по коротко стриженным волосам — жест, который я заметила у него, когда он волнуется. Оказывается, он умел волноваться. Оказывается, он не всегда был тем непробиваемым начальником поезда, который знает ответы на все вопросы.

— Я разведён, — сказал он, и голос его был ровным, но я чувствовала, каких усилий ему это стоило. — Мою бывшую жену зовут Ирина.

Я молчала. Не перебивала, не задавала вопросов. Просто слушала.

— У нас двое детей, — продолжил он. — Дочка, Даша, ей десять. И сын, Серёжа, ему семь. Они живут с матерью. Я плачу алименты — всё, как положено, без просрочек, без утайки. И вижу их раз в месяц.

Он замолчал, и в тишине купе стало слышно, как стучат колёса, как где-то за стеной кашляет пассажир, как ветер свистит в щелях. Стук колес всегда казался мне ритмичным, почти успокаивающим, но сейчас он звучал как отсчёт времени. Времени, которое он терял.

— Раз в месяц? — переспросила я тихо.

— Да, — он кивнул, и в этом кивке было что-то обречённое. — Иногда чаще, но обычно раз в месяц. Я приезжаю, забираю их на выходные, мы идём в парк, в кино, в кафе мороженое едим. А потом я отвожу их обратно и еду в пустую квартиру.

Он говорил спокойно, почти отстранённо, как будто рассказывал не о своей жизни, а о чьей-то чужой, виденной в плохом фильме. Но я видела его руки — он сжимал кружку так сильно, что костяшки побелели. Я видела его глаза — в них была боль. Та самая, которую я носила в себе после ухода от Павла, только другая. Не от предательства, а от потери.

— Почему вы расстались? — спросила я, хотя понимала, что лезу туда, куда меня не звали.

Алексей помолчал. Долго. Так долго, что я уже пожалела о вопросе и хотела сказать: «Не надо, не отвечай». Но он ответил.

— Я работал, — сказал он просто. — Всё время работал. Рейс за рейсом, смена за сменой. Я думал, что обеспечиваю семью, что это правильно, что так нужно. А Ирина думала, что я сбегаю от них. От неё, от детей, от проблем. Она говорила: «Ты с поездом живешь, а не с нами». Я отмахивался, думал — перебесится, поймёт. А она взяла и подала на развод. Не изменяла, не скандалила. Просто сказала: «Я устала быть одна в браке». И ушла.

Он замолчал, и в этом молчании я услышала столько боли, что у меня перехватило дыхание. Я знала эту боль. Я сама её чувствовала, когда стояла под дверью спальни. Но его боль была другой — она была одиночеством вдвоём. Тем самым, которое не замечаешь, пока не станет слишком поздно.

— Ты её до сих пор любишь? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо.

— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, нет. Но детей люблю. Очень. И каждый раз, когда уезжаю от