Не твоя проводница. Развод в поезде - Саманта Джонс

— Спасибо, — сказала я, опуская глаза. — Но мне нужно идти. Пассажирку переселить, чай принести.

— Конечно, — Алексей посторонился, пропуская меня.

Ночь прошла спокойно. Я сделала обход, проверила все двери, поменяла постель в освободившемся купе. Того мужчину больше не видела.

Я сидела в своем служебном отсеке, пила остывший чай и смотрела в темное окно, где изредка проносились огоньки дальних станций. Вспомнила слова Алексея. «Женщина с характером». Он сказал это не как начальник, оценивающий подчиненную. И не как мужчина, который делает заход, как делали многие за эти годы. Он сказал это так, словно увидел во мне что-то настоящее, то, что я сама в себе перестала замечать, погрязнув в быту, в надежде, что все наладится.

Глава 9

«Станция „Нежность“»

Алексей ворвался в мою жизнь задолго до развода. Тогда он был всего лишь командиром поезда — сухим голосом в рации, строгой спиной в форменной рубашке, маячившей в начале состава. Всё изменилось в тот рейс, когда, рыдая в служебном тамбуре, я получила от него стакан горячего чая. Он слушал, поддерживал, и я впервые разглядела в нем не просто начальника.

С тех пор прошел месяц. Мы продолжали работать вместе, пересекались на отстоях, обсуждая графики и пассажиров. Иногда он сам заглядывал в тамбур, спрашивая о какой-то мелочи. Никогда не касался темы Павла. И я была благодарна ему за это молчание больше, чем за любые слова утешения. Алексей просто был рядом.

Сегодня, за час до отправления на очередной маршрут, я зашла к нему за маршрутными листами. Он сидел за столом, в наушнике, оживленно беседуя с диспетчерской. Увидев меня, он прикрыл микрофон ладонью и произнес слова, от которых что-то дрогнуло внутри.

— Лена, через три дня у нас отстой в Тюмени. Сутки. Я тут подумал… — он отвел взгляд к окну. — Город я знаю плохо, всё через вокзал да через вокзал. Может, составишь компанию? Кофе выпьем. Настоящий, не из нашей столовой.

Я замерла. Первая мысль была категорична: «Нельзя». Нельзя смешивать работу и личную жизнь. Я уже ошиблась раз, выйдя замуж за обходчика. Моя жизнь и так подчинена гудкам и стрелкам, расписана по минутам. Второй мужчина в форме — это риск. Но вторая мысль, тихая, но настойчивая, прозвучала яснее: «А когда? Когда в последний раз тебя приглашали просто выпить кофе?»

— В Тюмени, говоришь? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там, на улице Республики, есть одно место. Если оно еще не закрылось. Раньше варили отличный эспрессо.

Алексей убрал ладонь с микрофона, кивнул диспетчеру что-то про готовность состава и отключился. Повернулся ко мне.

— Значит, договорились. Я угощаю.

Три дня тянулись мучительно долго. Я не собиралась нравиться. Это же просто кофе. Коллеги после смены выпивают кофе, это нормально. Но, войдя в город, я надела не форму. Джинсы, которые сидели так же хорошо, как и пять лет назад, белый свитер и шерстяную шаль, связанную бабушкой. Шаль пахла домом, настоящим, детским, где не было предательства. Алексей ждал у выхода из вокзала. Без кителя, в темно-синей куртке, он выглядел моложе. Непривычно. Без форменной фуражки его волосы вились на ветру.

— Выглядишь… отдохнувшей, — сказал он, и в его голосе была такая осторожность, будто он боялся что-то спугнуть.

— Это потому, что я без чемодана с бельем, — усмехнулась я. — Идем. Тут минут пятнадцать пешком.

Мы шли по вечерней Тюмени. Город жил своей обычной жизнью: светились окна аптек, сигналили машины, где-то тихо играла музыка из открытой двери кафе. Я вдруг остро ощутила, как мало я вижу обычной, невокзальной жизни. Моя вселенная — это рельсы, перроны, нарядные формы пассажиров, спешащих неведомо куда. А здесь, на этой улочке, люди просто гуляли. Держались за руки. Смеялись.

Я шла рядом с Алексеем, наши плечи почти касались. Я ловила себя на том, что считаю его шаги. Широкие, уверенные. Он шел так, будто знал маршрут, даже если не знал.

Кафе оказалось на месте. Маленькое, с витражными окнами, и запахом корицы, который выплывал на улицу, стоило толкнуть тяжелую дверь. Мы сели у окна.

Кофе принесли в толстых чашках. Я сделала глоток и закрыла глаза. Горьковатый, с кислинкой, густой. Настоящий. Не тот растворимый, которым мы спасаемся в ночных сменах.

— Хорошо, — выдохнула я.

— Хорошо, — повторил он, глядя не на чашку, а на меня.

Мы говорили о всякой ерунде. Алексей смеялся — низко, раскатисто, запрокидывая голову. Я заметила, что седина на его висках гуще, чем под фуражкой, и это почему-то тронуло меня до слез. Я не заплакала, конечно. Сделала еще глоток кофе.

— Лен, — он внезапно стал серьезным, поставил чашку на блюдце и уперся в нее пальцами. — Я хочу спросить. И ты не отвечай, если не хочешь. Ты сейчас… как? По-настоящему?

Я смотрела на его пальцы. Чистые, без колец. Сильные. Такими пальцами держат рацию, стучат по расписаниям, поправляют галстук перед выходом к пассажирам. И я подумала, что уже очень давно никто не спрашивал меня, как я на самом деле.

— Как поезд, который сошел с рельсов, — сказала я честно. — Вроде и состав цел, и люди живы, а колея кончилась. И непонятно, как на нее возвращаться.

Он кивнул, принимая мою метафору без лишних комментариев.

— Знаешь, что главное в таком случае? — спросил он. — Не дергаться. Остановиться. Осмотреться. И ждать, пока придет умиротворение.

— А если не придет? — спросила я тихо.

— Придет, — сказал он уверенно. — Обязательно придет. Но даже если задержится… ты же не одна.

Я подняла на него глаза. В его взгляде не было жалости. У Алексея была тихая, спокойная сила.

— Спасибо, — сказала я. — За кофе. И за… это.

— Не за что, Лен. Это не благотворительность, — усмехнулся он. — Я, если честно, сам давно не выбирался в город. А одному идти в кафе — тоска.

Мы просидели почти два часа. За окном стемнело, зажглись фонари, и витражное стекло превратилось в темное зеркало, в котором отражались мы вдвоем: женщина в белом свитере с усталыми, но спокойными глазами, и мужчина, который смотрел на нее так, будто она была не просто проводницей из его состава, а чем-то гораздо более важным.

Когда мы вышли на улицу, ветер стих. Моросило.