Во власти дракона-оборотня - Кортни Уимс

Это небольшая комната со стеллажами, заставленными стеклянными бутылками. Все они доверху наполнены красной жидкостью. Две служанки стоят на коленях, собирая осколки стекла, а платье одной из них залито огромным красным пятном.

Похожим на кровь.

Стражник рядом со мной убирает меч в ножны и подталкивает меня вперёд, но я не могу проглотить страх, сдавивший горло.

Это не драконья кровь.

Не знаю, откуда мне это известно, но знаю. Я почувствовала это даже с такого расстояния. Или, скорее, не почувствовала. Не ощутила того притяжения, которое знала с самого детства.

Больше, Лира… чего ещё ты не помнишь?

Резкая вспышка боли пронзает голову так сильно, что я невольно подаюсь вперёд, и стражники обеспокоенно смотрят на меня. Я отмахиваюсь от них, но пока мы продолжаем путь, мысли не перестают метаться.

О служанках, которые в первый день убирали нашу кровь. Собирали её в бутылки, так похожие на те, что я только что увидела. И если всех тридцать из нас обескровили настолько сильно? Если всю нашу кровь собрали?

Зачем?

Сегодня утром нам рассказывали о свойствах драконьей крови, но если мои тревожные мысли не ошибочны…

Зачем собирать нашу кровь? Для чего её можно использовать?

Когда стражники открывают дверь и проводят меня внутрь, я почти забываю, зачем вообще пришла к Девину. Мы оказываемся в большой двухэтажной комнате с окнами, выходящими на часть садов. Девин стоит к нам спиной, склонившись над большими свитками, разложенными на длинном столе, вместе с двумя другими стражниками.

Когда он поворачивается к нам, на его лице появляется недоумение. Извинившись перед собеседниками, он направляется к нам.

— Лира? Рад тебя видеть, но чем обязан этому удовольствию?

Я робко бросаю взгляд на двух стражников рядом со мной и тихо бормочу:

— Можно поговорить с вами наедине?

Девин кивает и уводит меня в самый дальний угол комнаты.

— Всё в порядке?

Я киваю, прикусывая язык и пытаясь придумать, что сказать теперь, когда стою перед ним лицом к лицу. Мой первоначальный план — рассказать, что Марселла украла нож для масла, — кажется незначительным по сравнению с тем, что я только что увидела.

— Эй, — шепчет он, нерешительно похлопав меня по плечу. — Что случилось? Ты выглядишь напуганной.

Я отвожу взгляд от его глаз и смотрю ему за спину, на остальных стражников у стола. На окно, за которым виднеются сады. Мысли на мгновение замедляются, и я цепляюсь за то, что может меня спасти.

— Я… я сегодня была в садах с несколькими другими женщинами. И…

Я качаю головой, опуская взгляд на свои пальцы, которыми нервно тереблю ткань.

— И мы наткнулись на опийные маки.

— Та-а-ак… — в его голосе звучит медленный вопрос.

Я поднимаю на него глаза и опускаю руки.

— Одна из девушек едва не прикоснулась к ним, и я объяснила, что это такое. Я недостаточно хорошо её знаю, чтобы быть уверенной, что она не вернётся туда снова. А если это была какая-то тайна, на которую мы случайно наткнулись…

— Не переживай, — говорит он. — Мы планируем собрать их через неделю после следующей, но я распоряжусь выставить там охрану на всякий случай.

Мои губы слегка приоткрываются.

— Собрать их… через две недели?

То есть как раз тогда, когда должно начаться первое Испытание.

Он бросает взгляд через плечо на остальных стражников, затем наклоняется ко мне ближе.

— Если боль по какой-то причине вернётся, скажи мне. Я позабочусь о том, чтобы тебе дали что-нибудь для облегчения боли, так или иначе. Хорошо?

Я киваю, используя его неверное понимание ситуации себе на пользу.

Пока что я сохраню историю со сбором крови в тайне, пока не пойму лучше, зачем Марселле понадобился тот нож.

Потому что, возможно, только возможно, она знает больше, чем любая из нас.

Две недели спустя

Последние две недели мне было тяжело держать всё при себе. Каждый раз, когда я обмениваюсь улыбкой с Аэлией, я невольно задаюсь вопросом, стоит ли доверить ей эту информацию.

Я убеждаю себя, что пока знаю недостаточно. К тому же мне так и не удалось поговорить с Марселлой наедине. Каждый раз, когда я пытаюсь пригласить её провести время со мной, она отказывается. Отталкивает меня, когда я пытаюсь наладить с ней контакт. Даже когда я стараюсь незаметно помогать ей на уроках этикета.

Она что-то скрывает.

Пока все мы день за днём делимся друг с другом сведениями о себе и о мире таким, каким помним его, она сидит молча. Большую часть времени её взгляд устремлён вдаль, но по едва заметным реакциям её тела я понимаю, что она слушает.

Кажется несправедливым, что она знает о нас так много, а мы о ней так мало. Возможно, это защитный механизм, чтобы не сближаться ни с кем из нас по мере того, как мы всё ближе подходим к Испытаниям.

Так проходят две недели за уроками этикета, историческими занятиями, изучением политической обстановки и драконоведением стихийных драконов. Во время одного из занятий я вдруг вспомнила, почему точно знала, что собранная кровь не была драконьей кровью.

Потому что я из Киламбера. Города с крупнейшей кузницей драконьих клинков. И хотя её закрыли задолго до моего рождения, нас учили истории города. Тому, что драконьи клинки создавались только одним способом: из крови и костей драконов. Драконьи клинки относились к категории предметов, слитых с драконами, вещей, наделённых драконьей магией. Обычно от них исходило нечто особенное, если знать, на что обращать внимание.

Потом я вспомнила, как впервые увидела дракона. Живого, дышащего, с всадником на спине. Он пролетал над Киламбером с рёвом, от которого дрожали здания. И с того дня я была в ужасе. Они заполняли каждый мой кошмар. Каждую тень. И хотя мама пыталась успокоить мой страх, каждый вечер напевая мне колыбельную, стоило ей уйти, как они вновь выползали из темноты. Так было до тех пор, пока я не придумала собственную колыбельную. Только она могла успокоить мои нервы. Она и прогулки по садам.

Это всё, что мне удалось собрать о своём прошлом за последние две недели. Каждый раз, когда я пытаюсь сильнее надавить на преграду в своём сознании, оттеснить её настолько, чтобы наружу просочились хоть какие-то воспоминания, она лишь с ещё большей силой захлопывается в ответ. Желудок скручивает до тошноты, а в черепе грохочет, словно запертая внутри гроза.