Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2 - Вивьен Ламур

Тишина затягивалась.

А потом я почувствовала тепло. Его ладонь накрыла мои холодные, дрожащие пальцы. Крепко, уверенно. Сжал, словно хотел передать мне свою силу.

— Я так и знал, — сказал он тихо. — Знал, что полюбил именно тебя, мою Лизу.

Я подняла глаза. Он смотрел на меня спокойно, тепло, без тени страха. Наклонился, заглянул в лицо.

— Лизонька, ягодка моя… Как же ты так? Сколько лет носила это в себе? Сколько мужества, силы, отваги переживать такое в одиночку.

Голос его дрогнул, и это сломало меня. Слезы хлынули сами собой, обжигая щеки.

— Глупая моя, — прошептал он, притягивая меня к себе. — Любимая моя девочка.

Я уткнулась в его грудь, всхлипывая, и не могла остановиться. А он гладил меня по голове, по плечам, целовал мокрые щеки, лоб, виски. Шептал что-то теплое, успокаивающее, такое родное, что сердце разрывалось от счастья и облегчения.

— Теперь все понял, — говорил он. — И какое же счастье, что ты у нас есть. У меня, у детей, у всех. Наша матушка Лиза, наш ангел-хранитель, наша ягодка.

Я подняла лицо, посмотрела на него сквозь слезы. Он улыбался той самой улыбкой, которую я полюбила семь лет назад, в первый раз. Мягкой, теплой, без капли сомнения.

— Я дома, — прошептала я. — Правда?

— Правда, — ответил он. — Всегда.

И тогда я поняла: тяжесть, которую я носила годами, наконец спала. Я свободна. Меня приняли. Меня любят: настоящую, странную, чужую для этого мира, но свою для них.

Свет лампы задрожал, будто от сквозняка. Коля потянулся, пригасил фитиль. Комната погрузилась в мягкий полумрак, и в этом сумраке остались только мы. Его руки, его дыхание, его губы.

А потом – тишина. Только шепот, вздохи, тепло, которое невозможно передать словами.

И счастливая ночь без конца…

Утром я проснулась оттого, что солнечный луч пробился сквозь занавески и упал на подушку. Коля еще спал, прижимая меня к себе, и я не шевелилась, боясь разрушить это мгновение.

Все сказано. Все принято. Теперь мы по-настоящему вместе. Без тайн. Без страха.

Я улыбнулась и закрыла глаза. Еще чуть-чуть. Еще немного этого покоя, прежде чем начнется новый день.

Глава 14. Тревожное письмо

Глава 14. Тревожное письмо

Конец января выдался на редкость тихим. Снег падал почти каждый день, заносил дороги, и в доме стояла та особенная, глухая тишина, которая бывает только в глубокую зиму. Строительство завода замерло до весны: стены и крыша готовы, но внутри зияли пустотой, ждали оборудования. А оборудование не ехало.

Илья остался в Риге доучиваться и присматривать за отгрузкой. Парень он толковый, я знала, но тревога все равно грызла. Коля тоже нервничал. Он часто запирался в кабинете, перечитывал какие-то бумаги, и когда я заходила, откладывал их в сторону, будто не хотел, чтобы я видела. Но я видела: его взгляд стал беспокойным, он то и дело поглядывал на дверь, точно ждал вестей.

— От Ильи давно нет писем, — сказала я однажды за ужином, не выдержав.

Коля поднял на меня глаза, помедлил.

— Зимой почта ходит нерегулярно, — ответил он, но в голосе не было уверенности.

— Ты написал кому-нибудь в Ригу? У тебя же есть знакомые, купцы…

— Написал, — признался он после паузы. — Ответа пока нет.

Я не стала больше спрашивать. Но сама то и дело подходила к окну, раздвигала тяжелые занавески и вглядывалась в белую пелену. Дорога пустовала. В доме было тихо, только потрескивали дрова в печи да ветер гудел в трубе.

Вечером, когда я уже гасила лампу в столовой, раздался стук.

Почтальон, заиндевевший, с красным от мороза лицом, протянул конверт.

— Вам. Из Риги.

Я взяла письмо, и сердце ухнуло куда-то вниз. Конверт был мятый, потрепанный, будто его немало потаскали в дорожных сумках. На сургучной печати виднелись какие-то царапины, будто кто-то пытался вскрыть и потом кое-как залепил снова.

Коля вышел в прихожую, взял письмо, повертел в руках. Посмотрел на печать, на потертые края.

— Вскрывали, — сказал он глухо. — Искали что? Шпионские ли сведения, агитацию против государя… А может, просто проверяли, не скрываем ли мы чего под видом коммерции, — он помолчал. — Но раз письмо дошло, значит, нас с тобой не сочли заговорщиками. Хорошо уже то.

Мы прошли в кабинет. Коля разорвал конверт, развернул лист. Почерк Ильи был торопливым, карандаш то и дело срывался:

«Николай Сергеевич, доношу до вашего сведения: обучение я закончил, все необходимое освоил. Оборудование готово, проверено. Но на таможне возникли большие трудности. Требуют дополнительные документы, которых у нас нет, и без них не выпускают. Инженеры шепнули, что из-за слухов о войне проверки ужесточились, и если затянуть, наши станки могут вовсе конфисковать. Вы говорили, надо успеть. Похоже, время на исходе. Без вас здесь не обойтись. Жду указаний. Илья».

— А вот таможня – другое дело, — сказал он негромко. — Там наши станки задерживают, потому что их проверяют досконально. Одно дело бумагу вскрыть, другое – оборудование на границе. Мало ли, что мы под его видом переправляем. Ничего не поделаешь, Лиза. Завтра выезжаю.

Я перечитала последнюю фразу дважды: «Без вас здесь не обойтись».

Сердце ухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту. Я знала, что так будет. Знала, когда увидела мятый конверт с надломленной печатью, когда мы читали первые строчки. Но здесь, на этих словах, все стало окончательным, не требующим обсуждений. Илья, такой осторожный, такой рассудительный, написал прямо: без Коли ему не справиться. Значит, дело худо.

Я перевела взгляд на мужа. Он стоял у стола, сжав губы, и смотрел куда-то сквозь стену. Я видела, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край стола. Он уже принял решение. Это читалось в его лице, в том, как он дышал: тяжело, как перед прыжком.

И я поняла: спорить бесполезно. Да и не о чем спорить. Надо ехать. Надо спасать оборудование, иначе все, что мы строили, рухнет, не успев родиться.

— В Ригу? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Сначала в Петербург, — Коля провел рукой по лицу, словно стирая усталость. — К Владимиру. Без бумаг, которые он поможет достать, на таможне делать нечего.

Коля отложил письмо на стол, когда неслышно вошла Аня, остановилась на пороге. Она куталась в шаль, и глаза