Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2 - Вивьен Ламур

— Что-то случилось? — спросила она, глядя на нас.

— Есть немного, — Коля вздохнул и показал сестре письмо. Аня быстро пробежалась глазами и понимающе кивнула.

— Надо ехать? Через Петербург? — сказала она тихо. — Я с тобой. Дом проведать надо, и Володю увижу. А потом Лизе отпишу, как все уладим. С кем-нибудь передам: так быстрее, чем почтой.

Коля посмотрел на нее, потом на меня. Кивнул.

Ночью я помогала ему укладывать саквояж. Укладывала в карманы дорожного пальто запасные перчатки, носовые платки. Молчала, чтобы не выдать тревоги, но пальцы дрожали.

Коля взял мою руку, сжал.

— Все будет хорошо, — сказал он. — Я быстро.

Я только кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Утром на крыльце было холодно. Мороз щипал щеки, снег скрипел под ногами. Дети выбежали прощаться.

— Папа, ты скоро? — спросил Сережа, глядя снизу вверх.

Коля присел, поцеловал его в макушку, обнял Машеньку.

— Постараюсь, — сказал он. — Слушайтесь маму.

Аня уже сидела в санях, укутанная в меха. Я подошла к Коле, поправила воротник его шубы. Посмотрела в глаза.

— Жди, — сказал он.

Я кивнула. Он вскочил, и сани тронулись.

Я стояла на крыльце, глядя вслед, пока они не скрылись за поворотом. Ветер дул в лицо, но я не чувствовала холода. Мысль стучала в висках: «Только бы вернулся».

Прошло несколько дней. В доме было тихо и пусто. Я пыталась заниматься делами, но все валилось из рук. Мысли постоянно возвращались к дороге, к Коле, к тому мятому письму.

Однажды утром во дворе послышался скрип полозьев. Я выглянула в окно: сани остановились у крыльца. Возница, знакомый парень из нашей деревни, слез и передал Пелагее конверт.

— Велено отдать с рук на руки, — сказал он.

Я взяла письмо. Почерк Ани. Конверт целый, без царапин.

Вскрыла, развернула лист.

«Лиза, милая, — писала Аня, — добрались благополучно. Володя – молодец, подключил все свои связи, нужные бумаги получили. Коля уже выехал в Ригу. Сказал, что управится за неделю-другую и сразу домой. Не волнуйся, он знает, что делает. А в Петербурге неспокойно: на заводах волнения, в газетах пишут о возможной войне. Я решила побыть здесь еще, присмотреть за Володей и заодно помочь, если что. Обнимаю. Аня».

Я перечитала письмо дважды. Коля в Риге. Это хорошо. Но «неспокойно», «волнения», «возможная война» … Я знала, что это значит. Знала, потому что помнила. Даты, имена, события, которые для всех остальных были еще туманным будущим.

Подошла к окну. За стеклом морозный узор, пустая дорога. Снег валил хлопьями, закрывая горизонт. Но мы справимся. Должны справиться. Коля вернется, и завод заработает. А там… а там будь что будет.

Глава 15. В ожидании

Глава 15. В ожидании

Февраль подходил к концу, но зима не сдавалась. Метель улеглась только к третьей неделе, и теперь снег лежал плотный, настырный, не думая таять. Я стояла у входа в теплицу, придерживая полушубок, и смотрела на грядки.

Здесь было по-другому. Здесь жило лето.

Стеклянная крыша пропускала мутный февральский свет, но печь гудела, глиняные трубы капельного полива тянулись вдоль стеллажей, и воздух пах не морозом, а землей, влагой и зеленью. Огурцы уже давали первую завязь, помидоры набирали цвет, а горошек — тот самый, мозговой, ранний — выбросил усики и цеплялся за шпалеры.

Теплиц у нас теперь было три. Первая, с которой все начиналось, самая старая и в которой вечно пропадал Фомич. Вторая, побольше, для цитрусов и зимней выгонки зелени. И третья, где мы пробовали новые сорта и учили ребятишек из школы. Коля тогда настоял: «Пусть с малых лет знают, как земля кормит». И правда, после уроков детишки прибегали, помогали, глаза горели. Теперь и зимой у нас были и огурцы, и помидоры, и зелень. Не чудо, а уход и знание.

— Хорош, батюшка, — сказал Фомич из своего плетеного кресла. Он прищурился, разглядывая грядку. — Не перерос бы, пока барин вернется.

— Не перерастет, — ответила я, проходя между стеллажами. Останавливалась, трогала стручки, прикидывала в уме. — Еще неделя, максимум две. А потом будем собирать каждый день.

— И сколько ж с него возьмешь? — Фомич отложил лыко. Он в последнее время маялся без дела и плел лапти для внуков, больше для успокоения рук, чем по нужде.

— С этой грядки банок сорок, — прикинула я. — Если по полфунта в каждую. Маловато. Но весной, когда посадим в открытом грунте, будет другое дело.

Фомич кивнул, помолчал, потом спросил:

— А зачем вам, Лизавета Семеновна, эти банки? Урожай и так не пропадает. Сушильня вон работает.

— Сушильня – это одно, — я села на скамейку напротив, вытирая руки о передник. — А консервы – другое. Их можно хранить годами, и вкус как у свежих. Зимой в городе продавать втридорога. А если война начнется, так и вовсе без цены.

Фомич перекрестился мелко, привычно:

— Упаси господи.

Я не стала спорить. Он из старой закваски, ему не объяснишь, что война уже дышит в затылок. Я знала. Читала газеты, которые выписывал Коля: «Правительственный вестник» и «Биржевые ведомости». Статьи про то, что Россия должна защитить братьев-славян. Будто кто-то уже все решил, и наше дело – только подчиниться.

Нет уж. Мое дело – чтобы Каменевка выстояла.

Вернувшись в кабинет, я прошла к столу, где лежала моя тетрадь. Раскрыла на расчетах. Цифры, цифры. Граммы, литры, минуты. Все по-моему, по-современному. «Горошек: заливка – 30 г соли, 20 г сахара на литр воды. Бланшировка – 3 минуты». Это моя часть. А вот стерилизация... Для домашней кухни – 70 минут при кипении. А на заводе будет иначе. Там – автоклав. Там Илья будет колдовать с давлением и температурой. Мое дело – подготовить сырье так, чтобы ему осталось только загрузить банки в машину.

Я откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Мысленно разделила все на две половины.

Мое: Сорта. Сроки сбора. Как мыть, как бланшировать, в каком рассоле заливать. Пропорции – да, но для баб я переведу их на горсти и ведра. Им не нужны граммы. Им нужно, чтобы понятно было и чтобы получалось всегда одинаково. И еще, ровно укладывать продукт в банки, чтобы вес был один к одному, и заливку наливать строго до метки. Потому что машина, которая будет закатывать, не прощает перелива.

Ильи: Автоклав.