Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2 - Вивьен Ламур

— Закатывать будет машина, — повторила я. — А потом Илья поставит банки в автоклав. Там они пройдут стерилизацию. Ваше дело – довести их до этого момента идеальными. Понятно?

— Понятно, — кивнула Глафира. — Мы – чистота и ровность. А железо свое доделает.

— Именно так.

К концу второго часа они уже могли на глаз определять уровень заливки, а спорили только о том, сколько сахару класть: горсть с верхом или без верха.

— С верхом, — решила я. — Сладкое любят все.

Глава 16. Новый союзник

Глава 16. Новый союзник

Несколькими днями позже, когда бабы уже бланшировали горох без моей подсказки и ровно укладывали его в банки, я наконец смогла отлучиться на сушильню.

Белая труба виднелась из окна, и я любила этот вид: дымок, крыша, кругом поля. Сушильня работала с осени, теперь запасы сухофруктов лежали в ящиках. Яблоки, груши, морковь, свекла. Все свое, выращенное в Каменевке.

Две бабы, Настасья и Домна, перебирали сушеные яблоки, откладывали подгоревшие.

— Много брака? — спросила я, заходя.

— Да немного, — Настасья протянула горсть. — Вот эти темноваты, но есть можно. А эти пересушены, в труху.

Я взяла горсть хороших яблок, покрутила в руке. Раньше сухофрукты делали только для себя, для деревенских. Лишнее раздавали соседям или меняли на базаре мешками: дешево, без всякой упаковки. Кто ж знал, что подойдет время, когда и это станет товаром?

— Раньше мы так, для себя, — сказала я вслух. — А теперь будем фасовать. По фунту, в крафт-бумагу. Этикетку сделаем с клеймом, как на заводских банках. «Продукция Каменевского кооператива». Город такое возьмет, и не за бесценок, а за настоящие деньги.

Домна удивилась:

— А кто ж покупать-то будет?

— Петербург, Москва, — ответила я. — С первыми заказами свои помогут. А когда война начнется и без связей разберут. Сухой паек для армии, сами понимаете.

— Вот оно как, — Настасья перекрестилась. — Страшно, Лизавета Семеновна.

— Страшно, — согласилась я. — Но мы не пропадем. Значит, ваше дело – перебрать и упаковать. Чисто, аккуратно, чтобы совестно не было. Все ли понятно?

— Понятно, — кивнули обе.

Я оставила их разбираться дальше и пошла к дому.

На крыльце я остановилась и замерла.

Почудилось? Нет.

Скрип полозьев, хриплый окрик возницы. Сани вынырнули из-за поворота. Сердце ухнуло: Коля!

Я сбежала по ступеням. Шаль, накинутая на голову, сорвалась с плеч и упала на снег, но мне было не до нее. Я бежала, не чуя ног.

Коля выпрыгнул еще до того, как лошади остановились, и бегом кинулся ко мне. Подхватил, прижал к груди так, что дышать стало трудно.

— Вернулся, — прошептала я в его губы.

— Вернулся, — повторил он хрипло, целуя меня в губы, в щеку, в висок. — Соскучился. Как ты тут?

— Ждала, — ответила я, не отпуская. — Все готово.

Из саней вылез Илья. Я отстранилась, посмотрела на него и не узнала. Парень вытянулся, плечи расправил, в глазах – спокойная уверенность. За эти месяцы в Риге он не просто выучился: повзрослел, возмужал. Даже голос стал глубже.

— Лизавета Семеновна, — он улыбнулся, снял шапку. — Я вернулся.

— Вижу, — я улыбнулась в ответ. — Совсем другим. Ну, рассказывай.

— Все расскажу, — он кивнул, пряча усмешку. — Но сперва – в дом. Замерз, как собака.

В доме отогрелись, поели, и только вечером, когда Илья ушел к себе, Коля разложил на столе бумаги: счета, накладные, чертежи.

— Вот, — он подвинул ко мне лист. — Договор с рижской фабрикой. Два автоклава, закаточная линия, бланширователи. Все новое, немецкое.

— А на таможне? — спросила я.

— Владимир помог, — Коля потер переносицу. — Без него бы завязли. Бумаги, проверки, допросы. Но мы справились. Оборудование уже в пути, через день-два будет здесь.

— И бабы обучены, — сказала я. — Рецепты расписаны, теплицы дадут сырье своевременно.

Коля улыбнулся, взял меня за руку.

— Что в Петербурге? — спросила я.

Он помрачнел.

— Плохо, Лиза. Очень плохо. В Думе речи, на заводах волнения. Все ждут войны. Не «если», а «когда». Мобилизации не избежать.

Я сжала его ладонь.

— Мы должны успеть запустить завод до войны. Тогда – бронь для ключевых работников. А бабы, которых я учу, заменят тех, кого заберут.

Коля притянул меня к себе.

— Ты всегда на шаг вперед.

— Мы вместе, — я улыбнулась, а он поцеловал меня.

За окном темнело. Снег не падал, и где-то далеко, за лесом, уже чувствовалась весна. А на столе лежали чертежи автоклава: нашего нового союзника. С ним мы успеем. Должны успеть.

Глава 17. Чужой

Глава 17. Чужой

(Николай)

Вот уже и апрель подходил к концу. Я сидел в кабинете, передо мной на столе лежали чертежи и накладные на оборудование. Все шло по плану. Завтра первая пробная партия. Илья говорил, что автоклав готов. Бабы уже освоились в цехе. Казалось бы, беспокоиться не о чем.

Но чувство удовлетворения от того, что все получается, смешивалось с тревогой. Слухи о войне становились все настойчивее. В Петербурге уже не гадали, а ждали. И Лиза... она знала. Знала еще тогда, когда мы только начинали.

Я вспомнил тот вечер, когда она сказала мне правду. Сидел на краю кровати, а она заплетала косу и говорила: «Я не из этого мира, Коля». И я поверил. Не сразу, сначала думал – бред. Но слишком многое сходилось: ее знания, ее «сны», ее чутье на то, что должно случиться.

Она не самозванка. Она – женщина из другого времени, которую я полюбил. Мне стало легче. Не страшнее. Просто понятнее.

В доме было тихо. Дети спали. Сережа в отдельной комнате, настоял сам, сказал: «Я большой». Машенька в детской с Пелагеей. Лиза, наверное, уже легла: я слышал, как она прошла в спальню, притворив дверь.

Я погасил лампу в кабинете и вышел в коридор, собираясь идти спать.

И тут закричал Сережа.

Крик был резкий, испуганный, не каприз, а настоящий ужас. Я рванул к его комнате. Лиза выскочила из спальни, бледная, с распущенными волосами.

Я распахнул дверь в детскую. В комнате было темно — ночник мы не