Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2 - Вивьен Ламур

и снарядах: их здесь не слышно. Главное – известия. Похоронки в соседних деревнях, бабы воют на вокзалах, мужики уходят на фронт, не все вернутся. А у нас – завод. Тушенка, горошек, томатная паста, огурцы. Вагонами на запад.

Летом приезжала комиссия из губернии, проверяли образцы, снимали пробы. Коля тогда волновался, но я держалась. Илья растолковывал им про автоклавы, я – про сорта и рецептуру. Подписали заключение: продукция годна для армии. И пошло.

Коля подошел сзади, обнял за плечи.

— Все смотришь?

— Да, — ответила. — Не верится, что смогли.

— Ты смогла, — поправил он. — Я бы без тебя не решился.

Я промолчала. Семь лет назад лежала в снегу, не зная, кто я и где. Теперь у меня дом, муж, дети, дело, которое кормит людей и помогает фронту. Я знала, что будет война. Не могла ее остановить. Но успела подготовить Каменевку. И это оказалось главным.

Вспоминала, как одним утром, едва я вышла во двор, послышался стук колес. Тарантас подкатил к крыльцу, из него первой выпрыгнула Аня: растрепанная, раскрасневшаяся с дороги, но сияющая.

— Лиза! — она бросилась обнимать. — У нас новости! Володя все оформил!

Владимир вылез следом, неторопливо, поправил воротник. В руке кожаный портфель. Исхудал немного, глаза усталые, но спокойные.

— Здравствуйте, Лизавета Семеновна, — кивнул он. — Не ждали?

— Заходите, — я посторонилась. — Коля в кабинете.

Мы прошли в кабинет. Владимир расстегнул портфель, достал лист с печатями. Коля взял бумагу, прочитал.

— Бронь, — сказал Владимир. — На тебя, на Илью, на Анисима, на всех мастеровых, кто при заводе. Министерство признало предприятие стратегическим. Мобилизация вам не грозит.

Коля перевел взгляд на меня. В глазах – благодарность, но без лишних слов. Он знает. Я знаю. Сказано уже все.

— Спасибо, — сказал он Владимиру. — Не ожидал, что так быстро.

— Война не ждет, — тот усмехнулся, но без прежней холодности. — Кто успел, тот и прав.

Аня тем временем уже развязывала большие корзины, прихваченные из тарантаса.

— Это Машеньке, — она вытащила куклу в нарядном платье, с настоящими волосами и фарфоровым лицом.

Маша, услышав свое имя, прибежала из детской, замерла на пороге, а потом кинулась к тете, едва не сбив с ног.

— Ой, на тебя похожа! Можно я ее Аней назову?

— Можно, — засмеялась та.

— А это Сереже, — Аня протянула племяннику книгу в твердом переплете. — Путешествия. Майн Рид. Ты же у нас читать любишь.

Сережа взял, полистал, важно кивнул. Уже большой, не скачет, как раньше. Потом убежал показывать Тимошке.

— А вам, Пелагея, — Аня достала теплый пуховый платок, мягкий, с кистями. — Чтобы шею не задувало.

Старуха приняла, повертела в руках, хмыкнула:

— Баловство. Но спасибо, барышня.

И ушла на кухню, но я заметила, как она улыбнулась.

Для работниц завода Аня привезла отрезов ситца, на юбки или фартуки. Передала через меня, сама в цех не пошла, устала с дороги. Но работницы потом благодарили, кланялись. Все по-свойски.

Вечером, когда гости разошлись по комнатам, мы с Колей остались вдвоем в кабинете. За окном темнело, изредка доносился лай Шайтана.

— Страшно тебе? — спросил он.

— Нет, — ответила я. — Странно. Я знала, что будет, а все равно как-то...

— А что дальше? — он взял меня за руку.

— Дальше будем жить, — сказала я тихо. — Работать. Война не на год, Коля. Она затянется. И после нее будет другое, тяжелое. Но мы справимся.

— Теперь обязательно справимся.

Он не стал больше спрашивать. Помнил ту ночь, когда я сказала правду. Знал, откуда мои знания. Ему не нужны объяснения, он принял.

Мы сидели в полумраке, и я думала о том, зачем меня сюда закинуло. Не менять историю: я не царь и не пророк. А готовить. Учить. Любить. Чтобы мои люди, моя семья, моя Каменевка стояли, когда мир начнет рушиться.

Я смотрела в окно на трубу завода, на черное небо, на дорогу, уходящую за лес. Там, где-то далеко, грохотали пушки. Но здесь, в усадьбе, было тихо. И в этой тишине вызревала надежда.

Потому что мы — свои. Потому что мы вместе. И мы всегда будем на шаг впереди.

Конец