Теплица для попаданки. Ягодка для барина. Часть 2 - Вивьен Ламур

зажигали, но лунного света, сочившегося сквозь окно, хватало, чтобы увидеть его выпученные от страха глаза. Сын стоял на кровати, прижавшись спиной к стене, и тыкал пальцем в окно. Дрожал весь.

— Там! Там кто-то! — закричал он, увидев меня. — Лицо за стеклом!

— Сережа, тихо, — сказал я, подходя к нему. — Ты видел?

—Прямо в окно смотрел! Я не придумал!

Я выглянул в окно. Луна светила ярко, и я мог разглядеть двор. Пустой. Однако Сережа не врал, я знал своего сына. Он не боялся понапрасну.

— Сиди здесь, — сказал я. — Мама сейчас придет.

Вышел в коридор. Лиза стояла у двери, прижимая к себе проснувшуюся Машеньку.

— Кто-то бродит, — сказал я тихо. — Сидите в доме. Никуда не выходите.

— Коля...

— Сидите, — повторил я жестко.

В прихожей снял ружье с гвоздя. Оно всегда висело заряженным: охотничья привычка, не раз пригождалась. Проверил затвор, вышел на крыльцо. Обошел дом, держа ружье наготове.

Он стоял у стены, под окном детской. Прижавшись спиной к бревнам, будто хотел с ними слиться. Грязная шинель, без шапки. Заросший щетиной, худой. Свет из окна детской — видимо, Лиза уже успела зажечь лампу — падал на его лицо, и луна подсвечивала сбоку, так что черты были видны отчетливо. Он не пытался убежать, только медленно поднял руки, когда я навел на него ствол.

— Стой, — сказал я. — Не двигайся. Кто такой?

Человек поднял голову. И я узнал его. Не сразу, память цеплялась за детали: семь лет прошло. Тогда, в тот день, когда Ростовцев с урядником ворвались во двор и кричали про Настю, рядом с ними был этот человек. Лихой, наглый, требовал вернуть невесту. А теперь...

— Кирьянов? — выдохнул я.

— Не стреляй, Каменев, — сказал он глухо. — Свой я.

Ружье я не опустил.

— Ты должен быть в армии. Поручик, помнится.

Он криво усмехнулся, но с какой-то горечью.

— Был. Бежал со сборов. Война будет, Каменев, уже скоро. Всех призовут. Меня – в первую очередь. А я не хочу под пули... не за тех.

— Ты дезертир, — сказал я. — Я могу тебя связать и отвезти уряднику.

— Можешь, — он не отводил глаз. — Но ты не сделаешь этого. Я знаю, у тебя сердце есть. Мне бы только переждать. Несколько дней. Я уйду на юг, за границу. Дай хлеба, воды, дай отлежаться в сарае. Именем Христа прошу.

Я смотрел на него и не узнавал. Тот наглый наездник, который кричал «Отдайте Настю», превратился в жалкого, затравленного зверя. Но он был опасен: не оружием, а своей слабостью. Если его поймают здесь, мне не поздоровится. Укрывательство дезертира в военное время – каторга.

Я принял решение сам. Лиза осталась с детьми, я не хотел, чтобы она это видела.

— Слушай сюда, Кирьянов, — сказал я. — Я дам тебе хлеба и воды. Переночуешь в бане. А утром уйдешь. И чтобы духу твоего здесь не было. Увижу утром, пеняй на себя.

Он кивнул, не говоря ни слова.

Я провел его через двор к бане. Открыл дверь, посторонился. Он вошел, огляделся, опустился на лавку.

— Хлеб и воду принесу, — сказал я. — Сиди тихо.

Запирать его не стал. Шайтана оставил лежать у крыльца, чуткий пес, он поднял бы лай, если бы Кирьянов полез в дом. А уйти из бани он мог когда угодно, но меня это не волновало. Лишь бы подальше от детей.

Я принес ему хлеба, флягу воды, старое одеяло. Оставил на пороге.

— Утром уйдешь, — повторил я. — И чтобы я тебя больше не видел.

Он что-то пробормотал, но я не стал слушать. Вернулся в дом. Лиза ждала меня в коридоре, бледная, сжав руки.

— Что там? — спросила шепотом.

— Бродяга, — ответил я. — Пустил переночевать до утра. Все в порядке. Иди спать.

Она посмотрела на меня пристально, но переспрашивать не стала. Умная женщина, понимает, когда не надо задавать лишних вопросов. Или догадалась. Или не хотела знать. Не важно.

— Дети успокоились, — сказала она.

— И хорошо, — я обнял ее, поцеловал в висок. — Завтра тяжелый день.

Утром я встал рано. Вышел во двор, заря только занималась. Воздух холодный, но уже пахло весной. Шайтан лежал у крыльца, вилял хвостом: значит, ночью никто не шумел. Я прошел к бане.

Дверь была открыта. Внутри – никого. На лавке лежала моя фляга, пустая. Кирьянов ушел.

Я постоял, разглядывая пустую баню, потом закрыл дверь и вернулся в дом.

Лиза уже хлопотала на кухне, заваривая чай. Сережа сидел за столом, бледный, но спокойный. Машенька возилась с тряпичной куклой.

Я сел рядом с сыном, погладил его по голове.

— Все хорошо, Сережа. Там был человек, но он ушел. Больше не придет. Ты молодец, что позвал.

Он посмотрел на меня, серьезный, потом кивнул. В его глазах страх уже уступал место любопытству. Тут же побежит к Тимошке рассказывать, как сквозь стекло пялилась чужая страшная рожа, а папа с ружьем выскочил во двор. Мальчишки любят такие истории. Пусть. Пусть приключение останется приключением, без настоящей беды.

Я взглянул в окно. Дорога уходила за лес, пустая, без единой души. Кирьянов уже далеко, наверное. Пусть идет.

Этот человек – лишь первый. Война заставит многих бежать или прятаться. Но мы остаемся. Мы построили завод, у нас дети, земля. Нам нельзя оглядываться.

Наказание Кирьянова – вечный страх и позор. А мы живем дальше.

Эпилог. На шаг впереди

Эпилог. На шаг впереди

Время пролетело незаметно, как один долгий день. Лето – в хлопотах: проверка сырья, заготовки, первые партии консервации. Осень – в заботах кооператива, когда весь урожай требовалось переработать, рассортировать, отправить по нарядам.

Завод работал не останавливаясь. Илья за это время возмужал, повзрослел, голос стал низким, уверенным. Он теперь здесь главный. Бабы слушались, доверяли. Все слилось в единый ровный гул, как тот, что доносился сейчас из трубы: без перебоев, уверенно.

И вот уже осень вступила в свои права, а за ней и холода не за горами. Я стояла на крыльце, кутаясь в шаль, и смотрела на дымок, что вился белесой струйкой в промерзшее небо.

Война шла второй месяц. Мы ждали ее, боялись, а когда она пришла, оказалось, что главный страх не в пулях