Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

«Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя Святыми Твоими Ангелы…».

В этот момент за дверью послышался быстрый топот. Дверь распахнулась настежь. На пороге стояла Авдотья, тяжело дыша, а за её плечом, словно тень, возник Жаргал. Его лицо было спокойным, но глаза светились опасным, холодным вниманием. Он уже всё понял.

Знахарка с порога оценила обстановку. Она не крестилась и не причитала.

— Держи его, Жаргал! — коротко приказала старушка, вмиг растеряв всю свою доброту и благообразность.

Бурят молниеносно шагнул к кровати. Движения мужчины были лишены суеты, и он сразу навалился на плечи беснующегося старца, прижимая его к матрасу. Отец Сергий, вернее, то, что в нём сидело, — взвыл, и этот звук был нечеловеческим. Словно скрежет железа по стеклу.

— Полина, шкатулки! — крикнула Авдотья, выхватывая из-за кармана пучок сухой травы и поднося к лампе. Комнату наполнил едкий, горький дым. — Неси среднюю, с красной меткой! Булавки бери!

Метнулась к столу. Руки дрожали, но я заставила себя сосредоточиться. Средняя шкатулка. Схватив её, передала знахарке, а затем взяла в обе руки то, что она приказала.

— Куда бить? — крикнула я срывающимся голосом. Взгляд был прикован к руке настоятеля, где чернели те самые два прокола. Кожа вокруг них вздулась, по венам вверх к предплечью поползла отчётливая, пульсирующая чернота.

— В узлы бей! Где пульс черпает! — Авдотья плеснула на ладонь старца какой-то резко пахнущей жидкостью. — Жаргал, шепчи!

И тут я услышала голос бурята. Это не была молитва в привычном понимании. Он заговорил на своём языке — низко, гортанно, словно рокот камней в горах. От этого звука «чернота» под кожей отца Сергия замерла, а потом начала яростно метаться, пытаясь уйти выше, к сердцу.

Перехватив архивную иглу, как стилет, я следила за траекторией движения этой твари. Мой скромный опыт подсказывал: это не просто обряд, а охота на паразита.

— Он уходит к локтю! — крикнула я.

— Коли! — рявкнула Авдотья.

Я прижала иглу к точке над локтевым сгибом, где вена вздулась особенно сильно. Кожа была твёрдой, как подошва сапога. Проколоть было трудно, и я надавила всем весом. Раздался негромкий хруст, и из-под иглы вырвался тонкий, свистящий звук, будто выходит пар из перегретого котла. Тело отца Сергия выгнулось дугой, Жаргал едва удерживал его.

— Вторую! В ладонь, где вход был! — скомандовала старуха.

Теперь, глядя на эту странную булавку с двойным остриём, я сразу поняла, зачем она. Одной иглой паразита не удержать — он скользкий. Его нужно пригвоздить в двух точках, как бабочку к пробковой доске.

Я вогнала булавку прямо в центр ладони, в те самые проколы. Чернота в глазах Сергия начала медленно стекать вниз. Старик захлебнулся криком, и вдруг из его рта повалил густой, сероватый туман, пахнущий озоном и гнилой водой. Жаргал резко выдохнул. Его лицо покрылось испариной, но он не ослабил хватку.

Туман забился в воздухе, пытаясь обрести форму. Но Авдотья накрыла его полотном, пропитанным солью и чем-то ещё.

— В шкатулку его! Живо!

Я подставила шкатулку, обитую изнутри свинцовыми пластинами. Мы буквально затолкали туда эту вибрирующую пустоту. Когда крышка захлопнулась, я схватила свечу и запечатала воском.

Отец Сергий обмяк. Его глаза закрылись, лицо начало приобретать нормальный, хоть и бледный оттенок. Жаргал отстранился, вытирая лоб рукавом. Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло одобрение.

— Справилась, — коротко бросил он.

Авдотья тяжело опустилась на табурет.

— Пригвоздили, да не выпололи до конца. Теперь, Полина, твой черёд и тех, кто прибыл с тобой. Завтра в путь.

Глава 13

На следующее утро небо обрушилось на землю. Снежная буря была такой силы, что в двух шагах не было видно даже очертаний колокольни. Ветер ревел, заметая тропы и превращая монастырь в неприступную ледяную крепость. Я не уехала ни в тот день, ни на следующий и провела в обители ещё трое суток. Это было странное время, затишья и сборов. Методично упаковывая свои вещи, я аккуратно укладывала в саквояж тетради наставника. Стихия словно дала мне время осознать всё, что произошло, и вдохнуть этот холодный воздух напоследок.

Лишь на четвёртый день, когда метель утихла, оставив после себя ослепительную белизну и сугробы в рост человека, у ворот послышался звон бубенцов. За мной прибыли два экипажа на широких полозьях. Вещи уже были убраны в сундуки Жаргалом, который всё это время хранил молчание, словно та ночь была обыденным делом. Все шкатулки и иглы, которые настоятель завещал мне, заняли своё место в багаже. Теперь это было моё единственное наследство и оружие.

Я вышла на крыльцо, и морозный воздух тут же обжёг лёгкие, заставляя окончательно очнуться от тяжёлого сна. Снег слепил глаза своей девственной белизной. На мне было дорожное пальто из тёмно-синего сукна, подбитое мехом соболя. Высокий воротник-стойка надёжно укрывал шею от пронизывающего ветра. На руках — кожаные перчатки на меху, а на голове большая меховая шапка. Я выглядела как обычная столичная дама, возвращающаяся из паломничества. И только внимательный взгляд мог заметить в моих движениях ту собранность, которую даёт знание настоящей опасности.

У ступеней ждал молодой послушник. Он низко поклонился, не смея поднять глаз, и молча жестом пригласил следовать за ним. Мы пошли по расчищенной тропинке к келье настоятеля. Снег скрипел под моими сапожками, и этот звук казался неестественно громким в застывшей тишине монастырского двора.

Когда я вошла, отец Сергий сидел в глубоком кресле, почти утопая в складках рясы. Старец казался меньше, чем прежде, словно та борьба с «духовиком» высушила его изнутри. Он был бледен, черты лица исхудавшие, как после долгой болезни, но глаза... глаза снова стали прежними. Ясными, человеческими, полными той мудрости, которую обретаешь только на краю бездны. В них не было больше строгости — лишь глубокая, бесконечная усталость человека, который передаёт свой пост.

— Прощай, Полюшка, — тихо сказал он, когда я подошла и опустилась на колени у его ног. — Моё время ушло. Силы вытекли вместе с той чёрной кровью. В Петербурге тебе будет тяжелее, чем здесь. Там тьма в атласе да в шелках ходит, её сложнее учуять.

Он протянул свою сухую, дрожащую ладонь и на мгновение коснулся моей головы, словно благословляя или передавая последний импульс своей незримой силы. Я замерла, чувствуя тепло его пальцев, пахнущих ладаном и воском. В порыве искренней благодарности я прижалась лбом к ладони, принимая эту ношу и напутствие.

— Я справлюсь, отче. Обещаю.

Старец едва заметно улыбнулся одними уголками губ и перекрестил меня