Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

в гранит и лед Невы. Воздух был плотным, его хотелось оттолкнуть руками. Жёлтые пятна газовых фонарей едва пробивались сквозь эту мглу, создавая зыбкие коридоры света, в которых люди казались лишь бесплотными тенями.

Я смотрела в окно экипажа, на проплывающие мимо доходные дома, чьи тёмные окна-глазницы прятали тысячи тайн. Петербург больше не казался мне просто местом службы. Теперь я видела его иначе: за величественными фасадами Невского проспекта я кожей чувствовала копошение «духовиков». Город был болен. Жадность, похоть, отчаяние — эти эманации буквально вибрировали в воздухе И я, со своим обострившимся слухом, улавливала этот зловещий гул.

Жаргал сидел напротив, меховая шапка почти касалась верха экипажа. Мужчина не сводил глаз с улиц, и я видела, как его ноздри подрагивают. Он тоже чуял эту городскую скверну. Мы проезжали мимо освещённых витрин магазинов, мимо спешащих чиновников в шинелях и дам в красивых шубах, но всё это казалось лишь тонкой театральной декорацией. Под ней пульсировала настоящая жизнь города — тёмная, голодная и полная паразитов.

Повозку в очередной раз подбросило на ледяном надолбе, и мои зубы невольно клацнули. Жаргал, сидевший напротив, лишь крепче сжал кулаки, покоившиеся на коленях. Взгляд оставался невозмутимым, но я видела, как напряжены плечи — городская суета и эта бесконечная тряска были ему в тягость.

Наконец, колёса заскрежетали по обледенелому булыжнику, который в этом месте был расчищен чуть лучше, и экипаж замер.

— Похоже, приехали, — тихо сказала я, скорее самой себе, чем спутнику.

Я протянула руку и кончиками пальцев стёрла изморозь с мутного, дребезжащего окна. За стеклом, в серой кисее февральского утра, проступили очертания массивного дома. На углу, под тусклым фонарём, висела обледеневшая табличка. Прищурившись, вдруг поймала себя на том, что делаю это по привычке. Скользнув глазами по фасаду, я прочитала: «Шпалерная, 22».

Глава 14

Из первого экипажа вышли офицеры, сопровождавшие нас. В утренних сумерках их шинели казались почти чёрными, а движения — механическими. Они споро подошли к массивному подъезду, над входом в который тяжело, словно насупленные брови, нависал козырёк.

Жаргал выбрался первым. Его огромная фигура на мгновение заслонила дверной проём, отсекая от холодного петербургского марева. Он подал мне руку, и я оперлась на неё, чувствуя, как под сапогами противно хрустит ледяная крошка вперемешку с солью и сажей.

В этот момент на крыльце появился человек в строгом тёмном пальто. Он не произнёс ни слова, лишь коротко махнул рукой, призывая следовать за ним. Мы вошли в подъезд, и тяжёлая дубовая дверь за нашими спинами захлопнулась с глухим стуком, отрезая лязг копыт по булыжнику.

Мужчина уверенно шёл впереди, ведя нас через анфиладу коридоров. Здесь пахло старым деревом и той специфической тишиной, которая бывает только в домах с очень толстыми стенами. Мы свернули в отдельное крыло и поднялись по лестнице во флигель. Сопровождающий остановился перед высокой дверью, провернул ключ в замке и отступил в сторону, пропуская нас вперёд.

— Его превосходительство распорядился подготовить всё к вашему приезду, — негромко произнёс он. — Располагайтесь. Прислуга прибудет через десять минут с горячим завтраком.

Затем он повернулся ко мне и, коротко поклонившись, протянул запечатанный плотный конверт с тиснением Святейшего Синода.

— Письмо от Константина Петровича, — добавил встречающий. — Его Высокопревосходительство просили передать, что экипаж прибудет ровно через два часа. Ваш спутник, — он мельком взглянул на Жаргала, — должен остаться здесь и дожидаться вашего возвращения. Таково распоряжение.

Мужчина ещё раз поклонился и быстро удалился. Его шаги мгновенно поглотила тишина коридора. Жаргал, не говоря ни слова, шагнул внутрь квартиры. Я осталась в прихожей, слушая, как он методично обходит комнаты. Пальцы, все ещё зябнущие после уличного холода, с трудом надломили сургучную печать. Развернув плотную бумагу, я впилась глазами в ровные, острые строки, написанные рукой обер-прокурора.

«Милостивая государыня Полина Андреевна,

Позвольте ещё раз выразить соболезнования вашему вдовству. Петербург — город с долгой памятью и острым слухом, а потому отныне и до особого распоряжения вы — Полина Туманова, вдова статского советника Александра Николаевича Туманова. Последние три года, пока ваш супруг неустанно трудился на благо Империи здесь, в столице, вы пребывали в затворничестве. В вашем родовом имении под Лугой, оправляясь от последствий затяжной лихорадки. Ваша нелюдимость и внезапное появление оправданы лишь необходимостью разобрать наследственные бумаги. А также для урегулирования имущественных и пенсионных дел. Квартира на Шпалерной закреплена за вами как милость ведомства за особые заслуги покойного мужа.

Ваш спутник — преданный слуга, вывезенный Тумановым из Забайкалья в одну из восточных миссий. Прошу строго придерживаться этой легенды: для Петербурга вы — вдова, ищущая покоя.

К назначенному времени, экипаж доставит вас в здание Синода. Я жду вас для принятия присяги. Помните, Полина Андреевна, что отныне ваше слово — это слово государственного служения, а ваш дар — инструмент в руках Провидения.

К. П. Победоносцев»

Я медленно опустила письмо. Присяга. Обер-прокурор не терял времени даром: он хотел закрепить наш союз официально.

Жаргал бесшумно возник в дверном проёме. Он ничего не спрашивал, и я сама протянула ему листок. Мужчина быстро пробежался глазами по строчкам. Его лицо осталось непроницаемым, но в глубине зрачков промелькнуло понимание: правила игры приняты. Он коротко кивнул, возвращая мне письмо, и этот жест означал, что роль «верного нукера» им усвоена.

Я прошла вглубь квартиры, и с каждым шагом тяжесть на душе становилась чуть легче. В гостиной уже вовсю дышала жаром изразцовая печь. Я подошла к ней, чувствуя, как кафель ласкает озябшие ладони, и на мгновение закрыла глаза.

— Ну вот мы и дома, — тихо произнесла я, обращаясь скорее к самой себе. — Если этот холодный каменный мешок можно назвать домом.

В прихожей послышался приглушённый говор и мягкий стук — заносили наши сундуки. Вскоре в дверях гостиной появились двое.

Это была пара средних лет, от которых веяло той особой надёжностью, что ценится в хороших домах превыше всего. Женщина, статная, в опрятном сером платье и тёплом платке на плечах, прижимала к себе объёмистую плетёную корзину, накрытую белоснежным полотенцем. От корзины шёл умопомрачительный аромат свежего хлеба и чего-то мясного. Рядом с ней стоял коренастый мужчина с открытым, честным лицом и внимательными глазами.

— Ваше высокородие, с приездом вас, — женщина чуть склонила голову в почтительном, но лишённом раболепия поклоне. — Я Евдокия, а это муж мой, Степан. Нам велели к вашему приходу всё приготовить, да вот припозднились малость — за горячим заезжали.

Она с заметным облегчением поставила корзину на край стола.

— Мы тут и провизии на первое