Госпожа Туманова. Коллекция проклятий - Сандра Барро

время привезли, и завтрак горячий. Вы с дороги-то совсем иззябли, чай. Пока Степан с вещами поможет да самовар поставит, я в столовой накрою. А пока пойдёмте, я вам скоренько квартиру покажу.

Степан молча, но очень вежливо кивнул сначала мне, а затем Жаргалу, признавая в нём хозяина мужской части забот. В его взгляде не было страха перед «инородцем», лишь спокойное любопытство мастерового человека.

— Позвольте, — басовито прогудел он моему спутнику. — Я покажу, где ваша комната, сударь, и куда вещи барыни определять.

Они начали слаженно перетаскивать багаж. Квартира, ещё десять минут назад казавшаяся застывшим музеем, начала наполняться жизнью.

Евдокия, поправив на плечах платок, с тихим почтением двинулась впереди, открывая передо мной двери одну за другой. Шесть комнат — просторных, наполненных мягким сиянием февральского утра, который пробивался сквозь чистые стёкла. Высокие потолки с изящной лепниной не давили, а скорее давали пространство для вдоха.

Сначала мы оказались в просторной передней, где огромное зеркало в тяжёлой раме отразило мой дорожный облик: бледность и решимость в глазах. Отсюда анфилада комнат уходила вглубь квартиры. Мы прошли в залу с проникающим в высокие окна светом.

Следом открылась столовая. Массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, выглядел почти торжественно. Евдокия на ходу поправила прибор, и звон тонкого фарфора отозвался в стенах чистой нотой. За столовой обнаружился кабинет — место, которое я сразу определила для своей работы. Стены здесь были заставлены книжными шкафами, а шторы из тёмно-зелёного бархата выглядели очень дорого. Жаргал уже стоял там, молча прислонившись к косяку, и его взгляд сканировал каждый угол, каждую щель в паркете.

Дальше коридор вёл в спальню, где воздух казался более густым и тёплым. Кровать под высоким балдахином манила обещанием долгожданного сна. Напротив моих покоев, за неприметной дверью, скрывалась святая святых городского комфорта — ванная комната. Там уже вовсю хозяйничал Степан: я слышала мерный треск дров в медной колонке и чувствовала, как потянуло влажным, древесным паром. Это тепло было сейчас нужнее всего.

Завершала наш обход небольшая уютная комната, которую Евдокия назвала «чайной», или малой гостиной. Здесь было меньше пафоса, зато стояла мягкая кушетка и небольшой столик у окна.

— Вот и всё ваше царство, Полина Андреевна, — Евдокия обернулась ко мне, прижимая руки к груди. — Мы со Степаном за той дверью, на кухне да в людской обретаемся. Вы только колокольчиком кликните, мы вмиг явимся. А сейчас извольте горячего откушать, пока Степан ванну ладит.

Я кивнула, чувствуя, как стены этого дома начинают принимать нас. Жаргал прошёл мимо меня в сторону чёрного хода. Я знала, что он не успокоится, пока не проверит каждый замок и не убедится, что у этой крепости нет уязвимых мест.

Подойдя к окну, я рассматривала строгие, вытянутые в струнку фасады зданий напротив. Не оборачиваясь, спросила:

— Скажите, Евдокия, а где именно мы находимся? Это доходный дом? Кто наши соседи?

Служанка, собиравшаяся было выйти, замерла. Она замялась, неловко теребя край своего передника, и в её голосе проскользнула запинка, перемешанная с выученным почтением.

— Что вы... Какой же доходный. Это казармы Гвардейской конной артиллерии, здание ведомственное. Квартира-то служебная, к Синоду приписана, да в самом военном квартале. Тут всё строго, под присмотром, случайных людей не водится.

Она сделала шаг ко мне и немного понизила голос, словно сами стены могли обладать слухом:

— Вы уж простите, Полина Андреевна, но нам со Степаном... велено. Нам строго велено докладывать о каждом вашем шаге, о гостях и о том, куда отлучаться изволите. Вы не серчайте, служба такая, — она виновато шмыгнула носом, глядя в пол.

Я медленно повернулась к ней. На моих губах заиграла едва заметная улыбка — спокойная и почти сочувственная. Почему-то я совершенно не была удивлена.

— Ну что вы, Евдокия, — мягко произнесла я, глядя ей прямо в глаза. — Я всё понимаю. Служите честно, докладывайте, что сочтёте нужным. Главное, чтобы в доме был порядок, а в печи — дрова.

Служанка облегчённо выдохнула, и с её плеч словно спала невидимая гора. Она расправила передник и поклонилась, уже с гораздо большей теплотой в глазах:

— Об этом не беспокойтесь, барыня. Всё исполним в лучшем виде, комар носа не подточит. Пойду я, самовар уж поспел.

Глава 15

Ванна была горячей, почти обжигающей, и аромат лаванды от мыла на мгновение заставил меня забыть о февральской сырости за окном. Пальцы уже потянулись к шпилькам, ужасно хотелось смыть с волос дорожную копоть и тяжесть последних дней, но я вовремя остановилась.

До присяги оставалось всего два часа.

«Не хватало ещё свалиться с воспалением в первый же день», — одёрнула я себя. Влажные волосы в феврале, пусть даже я буду в закрытом экипаже, — верный путь в лазарет или, что хуже, в могилу».

Я не собиралась рисковать всем ради ощущения полной чистоты. Быстро собрав тяжёлые пряди в низкий, тугой узел, я закрепила его шпильками. Немного подумав, я всё же вытащила два тонких локона по бокам, позволяя им обрамить лицо — это добавляло образу мягкости.

Вернувшись в спальню, я почувствовала долгожданное облегчение. Тело дышало свежестью. Евдокия уже разложила на широкой кровати мой сегодняшний «доспех»: белоснежную блузу с накрахмаленным воротником, тяжёлую, тёмную юбку, шляпку и тонкие белые перчатки. Сама она почти скрылась в недрах огромного гардероба, и было слышно, как она что-то увлечённо бормочет себе под нос, перебирая вешалки.

Заглянув ей через плечо, буквально обомлела. Гардероб был набит вещами на все случаи жизни: от строгих визитных платьев из плотного шёлка до роскошных пальто на беличьем меху. На полках теснились коробки со шляпками, а в углу, на специальной перекладине, висели несколько горжеток — лисьи и соболиные мордочки хитро поблёскивали бусинками глаз в полумраке шкафа. Были наряды и поскромнее, и те, что кричали о статусе вдовы статского советника.

Я мысленно присвистнула.

— Это всё... моё? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Служанка обернулась, сияя от гордости:

— Конечно, ваше высокородие, а как же иначе! Тут на все случаи припасено. Траур-то ваш к концу подходит, а вы женщина ещё молодая, видная. Негоже в одном чёрном-то чахнуть.

Когда с помощью Евдокии я, наконец, облачилась в приготовленный наряд и взглянула на себя в зеркало, то невольно вздрогнула. Ёлки-палки... На вдову я тянула слабо. Из глубины амальгамы на меня смотрела благородная девица из Смольного, чистая, строгая и пугающе юная.

В голове тут же зазвучал старинный, надрывный романс: «Ведь я институтка, я дочь камергера... Я чёрная моль, я летучая мышь.