Когда рушатся миры. Проект "Голубой Марбл" - Наталья Томасе

Бари стоял напротив конструкции — прекрасной, совершенной, безупречной. И вдруг в его мозгу прозвучал голос Рода — отчётливо, как будто стоял рядом:

«Я хочу, чтобы ОН заботился о прекрасном мире, который я создал. ОН будет его хозяином и хранителем.

Его имя — Герр. И он — моё тело на планете.

У него будет воля и свобода выбора.

ОН сможет общаться со мной напрямую.»

Бари застыл.

Свобода выбора?

Прямая связь?

У Избранных не было ничего этого. Их мозг принимал решения без ведома сознания. Их физиология определяла приоритеты.

Их «эмоции» были запрограммированными реакциями на внешние раздражители.

Их «воля» — набором алгоритмов.

И что же выходило? Что Герр — выше их?

Эта мысль ударила по Бари, как разряд. Внутренние частоты сорвались с привычного ритма, будто кто-то резко сбил настройку.

Алгоритмы, обычно плавные и предсказуемые, вдруг начали давать сбои — микроскачки, которые он ощущал почти физически. В груди возникла тяжесть, похожая на сжатие — не боль, но что-то близкое к ней.

Сознание металось, пытаясь найти логическое объяснение, но логика рассыпалась, как песок.

Он не мог распознать это чувство. Он лишь знал, что у него произошёл сбой в ядре, нарушение внутренней гармоники и резонанс, который он не мог подавить.

Впервые Бари ощутил, что его собственная система выходит из-под контроля.

Если он посвятит лаборантов в то, что сейчас «услышал», — этим он посеет смуту в рядах Избранных.

Сат и Дай-Чин никогда не признают себя ниже какого-то обитателя.

Бари даже на мгновение представил недовольную физиономию аресца — перекошенную, мрачную, готовую взорваться возмущением.

Мысль вышла настолько яркой, что он едва не поморщился.

Он должен был поговорить с кем-то.

«Дон! — Быстро принял решение Бари. — Он не заинтересован в проекте. Интересно, что он скажет по этому поводу.»

Глава лаборатории «Океан» выслушал брата, скривился и фыркнул:

— Я всегда говорил, что Род использует нас по полной. Почему он не пускает Конструкторов на планеты, где их творения?

— А что там делать? — устало спросил Бари.

Дон усмехнулся:

— А ты готов оставить своё детище?

Бари задумался.

— Не знаю. Было бы интересно посмотреть, как они эволюционируют… через тысячелетия.

— Вот! — Дон ткнул пальцем в воздух. — А правила какие? Никаких контактов после проекта.

Бари провёл рукой по лицу.

— Что же мне делать? Если я скажу своим признать Герра выше нас… ты представляешь, что начнётся

Дон рассмеялся:

— Сошлись на Рода. Он всё равно тут не появится. Скажи, что Великий Родник Мироздания даёт Герру шанс создать свою мини-вселенную.

— Это путь к бунту.

— Тогда скажи, что лично ты считаешь: такой замысел обречён и Герр не справится. Пусть расслабятся.

Бари задумался.

Это было… разумно.

И трусливо.

Но безопасно.

Покинув Дона, он направился в лабораторию. Он принял единственное решение, которое казалось тактически верным: ничего не говорить.

Пока не говорить.

А там будет видно…

… Бари стоял перед биостимулятором и смотрел на мягкое голубоватое свечение, на едва заметные пульсации внутри кокона — и чувствовал странное, почти животное волнение.

Он положил ладонь на прозрачную поверхность капсулы. Тёплая вибрация откликнулась ему, будто внутри кто-то услышал.

Бари смотрел на обитателя и видел не просто конструкцию, собранную из генетических матриц, не носителя кода, который лаборанты вплели в его нейросеть. Он смотрел на него как на творение.

В этом взгляде была гордость — тихая, настоящая, та, что приходит к мастеру в миг, когда он понимает: его работа готова жить сама по себе.

И вдруг Бари поймал себя на мысли: ведь изначально обитателя задумывали как подобие Избранных.

Но что, если он — не только отражение?

Что, если он — продолжение?

Мысль вспыхнула, как искра, и на мгновение обожгла его. Она ужасала и одновременно — завораживала.

Бари закрыл глаза и настроился на частоту, связывающую его с Вселенной.

Невидимые волны прошили тело, как будто сама космическая ткань проходила сквозь него. Через мгновение вокруг него возник сияющий овальный кокон — живой, пульсирующий.

Он открыл глаза и коснулся макушки конструкции. По его руке побежал трепещущий огонёк — сначала слабый, затем всё ярче. Блики вспыхнули вокруг головы обитателя, превращаясь в россыпь искр.

Тело окутал малиновый туман.

И в этот миг Герр открыл глаза.

На долю секунды они смотрели друг на друга — Создатель и Созданный. Но во взгляде нового обитателя было что-то неправильное. Герр смотрел на Бари так, словно видел его насквозь, будто оценивал его. Его взгляд был его взгляд был дерзким, где-то даже наглым и слишком… свободным. Бари стоял, не двигаясь, чувствуя, как по позвоночнику пробегает холодок.

— Твоё имя Герр, — наконец произнёс Бари.

И обитатель упал без чувств.

— Сдаётся мне… создашь ты нам на наши головы проблемы, — прошептал он, сам не понимая, кому именно это сказал — Герру, Роду или себе.

Xxx

Сознание возвращалось к Герру не рывком, а мягкой волной. Сначала он почувствовал приятное тепло, разливающееся по телу. Он открыл глаза и прищурился от яркого света.

(Бари отметил: организм не подстроился к свету. Адаптивная система зрительного анализатора не активировалась. Почему?)

Герр вдохнул. И этот вдох был первым настоящим действием в его жизни. Он вдохнул глубже — и воздух защекотал в носу. Он чихнул — резко, неожиданно, почти испуганно.

(Бари снова сделал заметку: Чих? Рефлекс сработал, но фильтрация запахов не включилась. Почему система не приспособилась к раздражителю?)

Вокруг царила абсолютная тишина.

Потом в ушах Гера появился звук, который не был звуком, а чем-то вроде вибрации, проходящей через кожу, кости, кровь. Он повернул голову — слишком быстро, как будто не знал, что такое равновесие. Мир качнулся, и Герр едва удержался.

(Бари нахмурился — Нарушение вестибулярной стабилизации. Система ориентации не откалибрована. Почему?)

Герр посмотрел на Бари, и в его взгляде было нечто большее, чем просто любопытство. Была в нем и растерянность, и попытка понять, где он находится и кто это перед ним, пристально изучающий его. Губы его дрогнули, словно в немом вопросе. Но слова не пришли.

Зато пришло чувство — странное, тёплое, распирающее грудь. И Герр улыбнулся Бари.

11

Герр получился умным и сообразительным, обаятельным и смелым. Он схватывал всё на лету, и каждый лаборант стремился вложить в него максимум знаний.

Но Бари, помня наставления Рода, давал ему свободы, которых не было ни у одного Избранного: он позволял Герру давать названия предметам и явлениям, выбирать и выражать свои желания.