Мрачное долго и счастливо - Ч. Л. Квам

тех пор, как Калипсо отпустила Одиссея? Она уже вспомнила о своей дочери или всё ещё слишком поглощена горем, даже в смерти? Сколько ты жертвовала Аиду, — он растёр соль между пальцами, — надеясь, что он позволит тебе её увидеть? А твой отец? Он уже признал тебя?

Что-то острое впилось ей в грудь, и она задумалась: не наколдовал ли король её нож из стены ей в спину? Но Пэн стоял неподвижно в двух шагах перед ней, руки сложены за спиной, глаза серьёзные.

— Мы оба прокляты отсутствующими родителями, ты и я, я не желаю того же своим мальчикам. Я буду любить их, научу лазать по деревьям и играть с мечами, пока солнце не сядет и мы не переиграем саму старость. Но мне нужен тот компас — компас Калипсо, — и, насколько я понимаю, только ты знаешь, как до него добраться.

Вообще-то компас Одиссея. Тот, что её мать подарила ему на случай, если он когда-нибудь решит вернуться к ней. Тот, что указывал путь к каждому магическому порталу, соединяющему все миры вселенной. Его выбросило на берег после того, как Посейдон разбил плот Одиссея, и Рен отнесла его матери, не сказав, что тот жив, надеясь, что она наконец сможет оставить эту любовь позади. Вместо этого Калипсо запечатала его в гробнице вместо тела Одиссея и вскоре покончила с собой. А её возлюбленный тем временем вернулся к своей царице, Пенелопе, которая, по слухам, была ещё и матерью Пэна. Впрочем, по преданиям, ею была либо она, либо нимфа Дриопа, но никто, возможно, даже сам Пэн, не знал наверняка. Таков уж путь богов. Быть безрассудными и беспечными, плодиться, творить и бросать — совсем как её мать.

— Я не могу тебе помочь, — сказала Рен, вытаскивая нож из коралла и переворачивая новый кусок мяса на своей плите. — Ты сам по себе, и делай со мной что сочтёшь нужным.

— Я не хочу ничего с тобой делать, — искренне сказал Пэн, — а лишь прошу об этой маленькой услуге. Если не ради меня, так ради себя. Однажды твой гнев проглотит тебя целиком, как водоворот, если ты не позволишь вытащить себя из него. В обмен на помощь я могу предложить тебе безопасность. Семью. Место при моём дворе. Я даже могу попросить отца отвести тебя к Калипсо, чтобы ты сказала или сделала всё, что тебе нужно сказать или сделать.

— Если ты всё это можешь, почему не попросишь отца просто забрать компас? Я имею в виду, разве Гермес не может летать и проникать почти куда угодно?

— В отличие от тебя, я не желаю смерти своему родителю, и я уверен, что твоя мать не стала бы прятать компас, не позаботившись о том, чтобы любой, кто попытается его украсть, остался внутри гробницы.

— Я не желала ей смерти, — прошептала Рен. — Я лишь хотела, чтобы она увидела меня.

Но в остальном он был прав. Калипсо, как и следовало ожидать, начинила гробницу ловушками, оставив свою последнюю память об Одиссее защищённой лучше, чем собственную дочь.

— Тогда пусть это станет твоей возможностью заставить её увидеть. Помоги мне, и я попрошу Гермеса отвести тебя к ней. Чтобы ты могла наконец с ней объясниться — то, чего Аид, очевидно, не намерен тебе позволить.

Рен оглядела свою пещеру. На нож в своей руке и жалкое мясо перед собой.

Может, если Пэн сдержит слово, она наконец станет свободной. Свободной от этого жалкого существования и свободной двигаться дальше. Было бы даже забавно увидеть лицо матери, если она явится в подземное царство спустя столько времени. Возможно — только возможно, — она получит извинение, которого всегда хотела. А если ничего другого, то хотя бы люди оставят её в покое.

— Хорошо, — сказала Рен, глядя Пэну в глаза. — Я помогу тебе, но на одном условии. Мы выступаем сегодня ночью.

В лес Хама они двинулись тем же днём и пошли вдоль реки в самые глубокие чащи. Рен пригнулась под низко нависшей ветвью, разглядывая маленькую деревню, построенную высоко на деревьях, и дивилась каждой детали и каждому доказательству того, что народ здесь процветает с каждым её шагом. Правда была в том, что Рен никогда не заходила далеко от своей пещеры и не была до конца уверена, где именно находится гробница.

Её мать предпочитала воду, так что она знала: та не станет прятать компас в горах или в логове свартальфов под землёй. Но и слишком близко к морю Калипсо его не оставила бы — это было бы слишком легко для любого, кто жаждет им завладеть, а Рен уже могла назвать как минимум одного пиратского капитана, который, дай ему шанс, не колеблясь бы его схватил.

Мягкий запах масла ши и кокоса наполнил нос, напоминая о Киллиане и о том, как его дыхание касалось её кожи, когда он стоял близко, проводя пальцами по её челюсти. Руки сжались в кулаки, и она закрыла глаза от покалывания, хлынувшего по венам, едва не врезавшись в дерево на ходу.

— Почему ты вчера не захватил Кука? — спросила Рен, прочищая горло, пока пиратский капитан неотвязно висел призраком на краю сознания. Как бы он отнёсся к тому, что она помогает Пэну, а не ему? Часть её надеялась, что это приведёт его в ярость. Другая часть соглашалась и находила в этой мысли своего рода удовлетворение. — Я знаю, он бы не колебался ни мгновения, чтобы с тобой разделаться.

Пэн рассмеялся, напугав свою лейтенанта Лавинию, шагавшую впереди.

— О, готов поспорить, что так и есть, но мне слишком весело смотреть, как он пытается.

— Ты в курсе, что он тебя ненавидит?

— В курсе, доволен и польщён.

— А причина? Ты случайно не знаешь, почему он тебя ненавидит?

Пэн глянул на неё из-под золотых локонов и улыбнулся украдкой.

— К чему столько вопросов? Боишься, что выбрала не ту сторону?

— Я не выбираю сторон, — пробормотала Рен, разглядывая пышную листву, мимо которой они проходили. — Я предпочитаю, чтобы меня оставили в покое там, где сторон нет вообще.

— Тогда наши интересы совпадают, — сказал Пэн, прежде чем спросить у Лавинии, далеко ли ещё до гробницы. Хотя Рен не знала точного места, она поделилась тем, что знала, и это помогло королю и его лейтенанту сузить поиски до нескольких вероятных точек.

— Ещё немного севернее, и мы должны быть на месте, — сказала Лавиния, читая карту, перекинув рыжую косу через серое плечо. Черты её напоминали и свартальфов, и ориад, но острые