Проклятие прабабки. Род одиночек - Анна Чернышева

Ребёнок зачмокал губками и закряхтел во сне. «Голодная!» – пронеслось в голове у матери. Она протянула руки к дочери и вопросительно взглянула на мужа. Он понял безмолвный намёк и переложил комочек обратно в руки Вареньки.

Та, стыдливо потупившись, ушла в другую комнату. Толенька как привязанный пошёл за ней и увидел, как Варенька расстегнула одной рукой блузку, спустив её на плечо и достала тугую, налитую молоком грудь. Ребёнок мгновенно учуял запах и точнёхонько впился маленьким красным ротиком в сосок, мгновенно убирая напряжённую гримаску с личика.

Раздались ритмичные причмокивания и постанывания. Пунцовая Варенька не поднимала головы, ясно осознавая, что муж сморит на её грудь не отрываясь. И только Лидочка, занятая самым важным делом в своей шестимесячной жизни, не чувствовала ни скованности, ни неловкости.

Тишину нарушила Федора, которая скрипнула входной дверью и заглянула в комнату.

– Анатолий Иваныч, я баню затопила, через часок будет готова. Давайте, пока Лидочка кушает, я вам на стол соберу. Голодный, небось, – привычно всплеснула руками нянюшка и захлопотала на кухне, шумя дверцами шкафов, гремя тарелками и наливая что-то жидкое.

Но Толенька не реагировал. Он не отрываясь рассматривал свою молодую жену горячим взглядом, то и дело возвращаясь к ротику малышки. Отмечал, как она пополнела, расправилась. Уже не была порывистой угловатой девчонкой, исчезла спонтанность движений. Простота её наряда странно действовала на него: жена становилась будто ближе и доступнее, чем когда была затянута в корсет и шелка. Уже не было в его отношении той натянутости, которую породила странная история их женитьбы[1]. Всё будто бы рассеялось в тумане, ушло за горизонт вместе с войной. Толенька стёр из памяти всё то, что связывало его с Варенькиной сестрой и их помолвкой, и был готов начать всё заново.

– Кушать подано, барин, – привычно позвала Федора и сама удивилась, как буднично это прозвучало. Будто бы не было ни большевиков, ни погрома в усадьбе, и сейчас хозяйская пара просто гостила в её доме из-за странной прихоти.

Толенька нехотя оторвался от созерцания обеда своей дочери и вышел на кухню. Простая еда – вареники, молодой круглый картофель, зелёные перья лука и пирог со щавелем – напомнили ему нехитрую крестьянскую снедь, которой он питался в походе. Не было ни икры, ни игристых вин, ни винограда, который он очень любил. И иллюзия, что время повернулось вспять, рассеялась.

Он был чужаком в крестьянском доме, от его мундира пахло войной и пылью. Его жена, одетая как простая деревенская баба, кормила в чужой комнате ребёнка, замотанного в грубые конопляные пелёнки. И встреча им предстояла на одну ночь, а может на две, если повезёт. Стиснув зубы и отогнав непрошеные мысли, он уселся за крепкий деревянный стол и попросил соль. Хозяйка метнулась к печи и принесла простую деревянную солонку, тут же извинившись перед барином.

Молча кивнув, принялся есть. Откусывал крупные куски, глотал не жуя. Все мысли были там, в комнате, где была его семья. Семья. Это слово крутилось в его голове все те месяцы, что он не щадил себя на войне. Сбежав туда от самого себя, от чувства вины перед Танечкой, он забыл, что в любой части планеты ты берёшь в путь прежде всего себя.

Чего он только не передумал за эти долгие ночи, укрываясь шинелью в окопах или отстукивая километры копытами верного коня! Корил себя за то, что не устоял перед Варенькой. Потом стыдился своих мыслей, потому что та всё-таки стала ему женой и он теперь связан с ней до конца жизни. Потом понимал, на какую погибель оставил её, беременную, посреди воюющей России, отправив добираться до дачного имения совершенно одну. Чувство вины сменялось страхом за её жизнь. Он гадал, смогла ли она родить и пережила ли роды. Ловил себя на мысли, что если бы не пережила, то он был бы свободен и виноват во всём, и тогда можно спокойно искать смерти на войне, и найти её где-нибудь в бою, благородно сложив голову за Родину. Потом его накрывал стыд за то, что он ищет такие лёгкие пути. Раз уж наворотил дел, то и отвечать за них – ему.

А сегодня, когда увидел не капризную барышню, а простую русскую девку посреди пыльной дороги, искренне обрадовавшуюся ему и такую беззащитную, то растерялся. Вспомнил, почему выбрал её и поддался на нехитрые уловки, вновь ощутил то мужское порочное, что звало к ней. Все метания были забыты и осталось только то простое и ясное, что осталось между ними. Она – молодая красивая женщина, он её муж. И всё это просто и понятно. И жить-то как хочется!

Как хочется есть вот так вкусно свежие пироги, приготовленные умелой женской рукой. Ощущать себя своим в доме, где висят занавесочки и пахнет свежевыпеченным хлебом. Где твоя жена кормит грудью твоего ребёнка. Где всё просто и понятно, и не надо больше бежать, скрываться, убивать. А надо просто – жить.

Когда почувствовал на своих плечах нежные руки, понял, что уже всё съел, занятый своими мыслями. Жарко заныло во всём теле, когда представил эти руки на своём теле. Встал, отряхнул с колен крошки и оглянулся на люльку. Она была пуста.

– Я её на пол пустила, откуда не упадёт, – робко улыбнулась Варенька. – Позову Федору, пусть присмотрит, пока я тебя в баню свожу.

Он кивнул, и мысли о ребёнке тут же улетели куда-то на задворки его сознания. Взял жену за руку и вышел на крыльцо. Мимо дома шла шумная толпа, и Варя заметила, как впереди шли пять мужиков со связанными руками, а сзади их погонял солдат с ружьём. Среди связанных был Анисим, те двое, что приходили с ними, и рябой мужик, что добивался её у речки. «Вот тебе и сельсовет», – подумала Варенька и тут же забыла о них. То, что предстояло, страшило её и одновременно заставляло биться сердце громче.

Из бани как раз вышла Федора с пустым ведром и тут же его поставила, чтобы не случилась плохая примета.

– Я вам водички налила греться над печкой, всё приготовила, – начала она.

– Федорушка, присмотри за Лидочкой, пожалуйста, пока мы в бане, – попросила её Варенька прежним, покровительственным тоном. Не ожидая ответа, потянула на себя тяжёлую банную дверь и шагнула туда, в тёплый сосновый дух предбанника.

Услышала, как скрипнула дверь,