Один неверный шаг - Оливия Хейл

попыталась выполнить хотя бы один пункт из списка. Несколько других — вроде «не спать всю ночь» или «сходить к тарологу» — все еще кажутся пугающими, но вчерашние поиски в интернете, уже лежа в постели, сделали их чуть более реальными. Сделали возможным это... и многое другое.

Сегодня Адья в приподнятом настроении. Через пару месяцев галерея устраивает грандиозную коктейльную вечеринку в честь начала лета, и она посвящает меня во все, что нужно успеть сделать.

Наконец-то, думаю я. Работа с настоящей ответственностью — та, что заставляет думать, действовать, быть креативной. Полдня мы планируем, как организовать пространство, а оставшееся время занимаемся покупателями.

Звонок застает меня по пути домой.

Я несколько долгих секунд просто смотрю на имя на экране. В животе вспыхивает паника, грудь сжимает, становится трудно дышать. На мгновение хочется выключить телефон. Бросить на тротуар и смотреть, как он падает и разбивается в хлам.

Но я видела и письма. Отмена площадки так близко к свадьбе — это... ну, сами понимаете. Задаток никто не вернет. Ни за место, ни за кейтеринг.

И с этим придется разобраться.

Я делаю глубокий вдох и подношу телефон к уху.

— Алло.

— Харпер, — говорит он. В голосе Дина нет и намека на злость, и реакция «бей или беги» постепенно отступает. — Как ты?

— Хорошо. А ты?

— Отлично, да. Звоню из офиса. У тебя же сейчас... день, да?

— Да. Пять вечера.

— Круто, — он делает паузу, и та неприятно затягивается. — Полагаю, ты видела письма.

— Да. Я же сказала, что отдам половину. Просто дай несколько месяцев...

— Харпер, — перебивает он. — Не обязательно все отменять.

Я закрываю глаза и опираюсь на кованную ограду у тротуара. Только не это. Только не снова. Я не вынесу еще одного такого разговора, не вынесу ни уговоров, ни попыток вызвать чувство вины, ни вспышек гнева. У него масса тактик, и все доводят до белого каления.

— Мы уже говорили об этом.

— Говорила ты, а я не согласен, — отвечает он. Голос твердеет. — Я считаю, бронь нужно сохранить...

— Я уже дала указание все отменить. Уладила вопрос и заплачу свою часть, как только смогу, Дин, — мой голос становиться жестче. По телефону это дается проще, чем когда Дин стоит напротив, взгляд становится твердым, а раздражение закипает.

— Меня не волнуют деньги, — говорит он, и я знаю, что это ложь. Его всегда волновал вопрос финансов. Когда было удобно, он с удовольствием швырял ими мне в лицо: квартира, в которой мы живем, принадлежит ему, а дом на побережье его семье. Но стоило попытаться внести свою долю, Дин тут же давал заднюю.

Я больше никогда не буду так жить.

— Послушай, ты можешь хотя бы позвонить моей маме? Объясниться? Она места себе не находит, — говорит Дин. — Не понимает, почему ты просто взяла и уехала. Она относилась к тебе как к дочери, сама знаешь. Подарила те фамильные бриллианты на прошлое Рождество.

— Я вернула их, — шепчу я. Из всех тактик давление на чувство вины — самое невыносимое. Против него нет защиты.

— Харпер, — произносит Дин. Голос заискивающий, но под ним сквозит раздражение. — Нью-Йорк — твой дом. На кой черт ты сбегаешь в другую страну? Ради стажировки в двадцать восемь лет? Это просто смешно — могла бы...

— В дальнейшем пиши только по свадебным вопросам, — говорю я. Рука, сжимающая телефон, дрожит. — Пока, Дин.

— Хар...

Я сбрасываю звонок и сразу перевожу телефон в авиарежим. Не хочу ни звонков, ни сообщений — ничего. Дышать становится все труднее. Я продолжаю идти. Фокусируюсь только на шагах, один за другим, несмотря на панику, от которой по-прежнему тяжело в груди.

Когда это кончится? Бесконечные напоминания о нем, письма об отмененной свадьбе, друзья и родственники, продолжающие спрашивать, что случилось...?

От чувства вины подступает тошнота. Его мама была чудесной женщиной. Она никогда не поймет, не увидит, что ее сын вовсе не подарок судьбы. Во многом он действительно замечательный мужчина. До тех пор, пока не поняла, что не для меня.

Шаблон, под который он ожидал, что я подстроюсь, оказался слишком тесен.

Он сжимался все сильнее, пока не стал похож на пищевую пленку, прозрачную, но стянутую плотно, как удавка. И Дин не хотел меня слышать. Ничего из переживаний, мыслей...

Я не думала, что можно быть одинокой, находясь в отношениях, пока не начала встречаться с Дином. Пока однажды не проснулась и, посмотрев на противоположную сторону кровати, не поняла, что он не имеет ни малейшего представления о том, что творится у меня внутри. И, что еще хуже... ему было все равно.

Последней каплей стал разговор, который я случайно подслушала. Он проснулся раньше и говорил по телефону. Громко, как и всегда. Не думаю, что в то утро Дин вообще пытался быть тише; ему было безразлично, услышу я или нет.

Как позже поняла, говорил он с братом.

Сказал, после свадьбы рассчитывает, что моя карьера закончится. Особенно когда появятся дети. Затем наступила пауза, и внутри все похолодело, потому что мы обсуждали это раньше. Дин хотел, чтобы я сидела дома. А я стояла на своем — хотела работать, как только представится возможность.

И тогда он произнес то, что окончательно сломало во мне нечто важное. С ее-то карьерой далеко не уедешь. Диплом по искусству — просто красивая безделушка.

Это не самое жестокое, что он когда-либо говорил. Но, наложившись на мои собственные сомнения, на нарастающую панику по мере приближения свадьбы, на ту заявку, которую подала в лондонскую галерею, не сказав ему ни слова...

Стало мучительно ясно: Дин никогда не считал меня самостоятельной личностью. Для него я была той, кем нужно управлять, направлять, опекать. Скорее домашний питомцем, чем партнером.

Я сразу же собрала вещи.

Я напоминаю себе обо всем этом, пока прохожу последние кварталы до дома Нейта. Напоминаю себе, где я, что вырвалась из клетки, что теперь все наладится. Что приняла правильное решение. Что не за что стыдиться. Да, причинила Дину боль, но выйти замуж в том состоянии, в каком тогда была, было бы куда хуже.

Надеюсь, когда-нибудь он это поймет.

Я останавливаюсь у огромного таунхауса Нейта. Ключ тяжело лежит в кармане пальто, и я перебираю его пальцами — раз, другой.

Тогда отступаю и направляюсь к воротам небольшого паркового дворика. Если Нейт уже дома, я не готова разговаривать. Вообще ни с кем другим, пока тугой ком в груди хоть как-то не начнет распутываться. Или хотя бы перестанет так ныть, как сейчас.

Я останавливаюсь у кованых ворот