Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

— Без понятия. Я увидел, как он нападает на тебя, с улицы. Проходил мимо, — лгу я.

— Нет. Твой голос. Манера говорить. Ты кажешься мне знакомым…

— Хватит задавать вопросы и поторопись, блядь. Где чемодан?

— Вот! — она выкатывает его из шкафа и направляет в мою сторону.

— Спокойно, Воробушек, — говорю я, хватая ручку.

— Как ты меня сейчас назвал?

— Никак.

— Назвал. Ты назвал меня Воробушком.

— Я тебя знаю. А ну, поторопись, нам нужно убираться отсюда, — я хватаю этого откормленного борова и впихиваю его труп в чемодан.

Сука, хорошо, что я не филонил в качалке в психушке. Этот уёбок явно не голодал.

— Эй, подвинь свою задницу сюда.

— Откуда мне знать, что тебе можно доверять? — спрашивает она.

— Ты можешь мне доверять.

— Ты назвал меня Воробушком. Кажется, я понимаю, кто ты.

— Замечательно. Я, вообще-то, горжусь тобой и твоими детективными навыками. Впечатлён. Куплю тебе золотую звёздочку. Но сейчас нам нужно свалить, а мы не сможем этого сделать, пока я не закрою этот твой цветочный чемоданчик с жирным боровом внутри. Мне нужно, чтобы ты села на него, — выдаю тираду.

— Ты хочешь, чтобы я села на него?

— Не на него. На чемодан. Ёб твою мать, с какой стати я бы хотел, чтобы ты села на него?

— Ну, я просто подумала...

— Знаешь что, не надо. Не думай. Не говори. Ты знаешь поговорку: действия говорят громче слов. Мне нужны твои действия. А теперь сядь на этот, блядь, чемодан, чтобы я его защёлкнул.

— Обязательно быть таким грубым?

— Наталия!

Она замолкает и молча садится на чемодан, пока я с силой захлопываю его, застёгиваю каждую защёлку и затягиваю молнию.

— Хватай свою сумку и давай, нахуй, выбираться отсюда.

Она делает, как я сказал. Я сталкиваю чемодан вниз по ступенькам и забрасываю в багажник своей машины. Она кидает свои вещи на заднее сиденье и даже не пытается сбежать, как я предполагал, — учитывая, какой строптивой она может быть.

— Куда мы едем?

— Узнаешь. И ещё узнаешь, что я не люблю, когда меня расспрашивают.

Остаток пути она молчит. Я бы с радостью поговорил с ней, но сейчас она всё ещё пьяна.

Мы съезжаем с трассы на просёлочные дороги. Длинный извилистый путь приводит нас к уединённой ферме моего деда. Она недалеко от большого города, но достаточно далеко, чтобы у него не было соседей. Я обожал лето на дедовой ферме. Я сокращал путь через поля и оказывался на окраине города. Так я мог навещать Наталию каждую ночь — всего три мили пешком. Хотя мой дом был рядом с её, у меня не было никакой возможности выскользнуть из дома, пока там была мать, даже когда она спала пьяным сном. Она сидела и ждала меня, как львица, притворяющаяся спящей, пока выслеживает добычу, выжидая неверного движения, чтобы наброситься и разорвать её. Такой была моя мать — она разорвала бы меня без колебаний. При любой возможности. И такое случалось слишком часто.

Я медленно подъезжаю к воротам амбара, выпрыгиваю, чтобы открыть их, и нажимаю код на клавиатуре, что запирает ворота. Эти огромные, тяжёлые металлические ворота защищали ценное оборудование внутри от суровых погодных условий, а также от воров.

Ворота открываются, я запрыгиваю обратно в машину, загоняю её внутрь амбара, снова выхожу и закрываю ворота за нами — скрывая наше присутствие.

— А вот и весёлая часть, — открываю пассажирскую дверь для Наталии и протягиваю руку.

— Почему ты хочешь, чтобы я вышла в тёмный амбар?

— Он не тёмный. Фары горят на полную.

— Ты мог привести меня сюда, чтобы убить. Чтобы я не болтала. Я не выйду, — говорит она, пьяно заплетающимся языком.

Я закрываю дверь машины мягко, хотя хочется хлопнуть изо всех сил. Я не буду, блядь, портить свою тачку.

Достаю чемодан из багажника.

Вот чёрт, он кажется тяжелее, чем раньше.

Я тащу его по укрытому соломой полу к огромной стальной машине передо мной.

Я снимаю фартук с крюков. Они уже покрыты вонючей, засохшей свиной кровью, но либо я надену это, либо испорчу свою одежду. Щёлкаю выключателем гигантской мясорубки, и та начинает гудеть — какой сладкий звук. Вытаскиваю тело из чемодана и понимаю, что вручную затащить его на загрузочную площадку будет тяжеловато.

Время дополнить план.

Я хватаю один из крюков и вонзаю его в спину трупа, затем беру пульт, чтобы поднять его в воздух и опустить на конвейерную ленту.

Это было не так уж сложно и спасло мне спину от попыток поднять этого жирного борова.

Я останавливаю ленту. Я знаю, что целое человеческое тело слишком велико, чтобы пройти через ножи целиком. Не сомневался, что конвейер заклинит. Части должны быть меньше.

Я тянусь к крюкам на стене, где висят тесаки разных размеров.

Я выбрал тот, которым дед учил меня рубить говядину. Говяжьи кости крупные, а мышцы жёсткие, совсем как у человека. Хотя и говорят, что на человечину похожа свинина. Я не в курсе — я не настолько, блядь, ебанутый.

Я рублю кости и оглядываюсь на своего Воробушка, ожидая увидеть, как она содрогается от страха, но к моему удивлению, её голова лежит на стекле, рот распахнут, глаза закрыты — она, блядь, спит.

Невероятно. Спит в машине незнакомца, пока тот рубит и перемалывает её парня, пытаясь превратить его в корм для свиней.

Не-ве-ро-ят-но.

Ты и впрямь особенная, Наталия Петрова.

— Chop, chop, chop. Beef, pork, and chicken. Doesn't matter what it is, just keep on chopping. Chop, chop, chop. The butcher goes chop, chop, chop2, — напеваю песенку, которой научил меня дед, разделывая глыбу мяса. Кисти и ступни отрубить проще всего. А вот эти чёртовы бёдра доставляют больше всего хлопот.

— Chop. Chop. Chop. Bones and brisket. Loins and steak3, — продолжаю напевать. Песенка переносит меня в прошлое:

— Что ты наделал, Дима?

— Я... я не хотел. Она меня разозлила, — ответил я, переводя взгляд с бледно-голубых глаз деда на неподвижные, бездушные, мёртвые чёрные глаза бабки.

— Ладно. Всё в порядке. Подай-ка верёвку из той кучи, — распорядился дед.

— Ты не позвонишь в полицию? — я не сдвинулся с места и стоял в оцепенении. Он просит верёвку, чтобы связать её тело, или сейчас прикончит меня?

— Нет. Ты мой внук. А она... — он ткнул пальцем в сторону тела, —...давно этого заслужила. Ёбаная сучка получила больше шансов, чем заслуживала.

— Ты не злишься?

— Нет. Скорее ты оказал мне услугу. А