Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

по которой она вообще отпускала меня на ферму, была в том, что она верила, будто я всё время работал там рабом для моих деда и бабки, но ничто не могло быть дальше от правды. Мой дед был тогда моим лучшим другом. Бабка была во многом похожа на свою дочь, но дед всегда меня прикрывал.

Знай мать об этом, она бы ни за что не отпускала меня туда каждое лето.

Я, блядь, ненавижу эти воспоминания, но в то же время я люблю, что у меня остались эти воспоминания о деде. Единственные по-настоящему счастливые моменты моего детства были на ферме.

Тогда я впервые увидел её — Наталью Петрову.

Мне было шесть лет, когда она подошла к ферме. Она хотела купить яиц от бабушкиных кур — ну, не она. Ей тоже было всего шесть. Это мужчина, с которым она была, хотел их приобрести.

— Я возьму дюжину. Мы только переехали в наш новый дом в паре километров отсюда, а вы — ближайшая ферма, где можно купить свежие яйца. Милое такое местечко, — сказал её отец моей бабушке.

Он был ниже среднего роста, с ушами, которые торчали из головы, словно деформированный трофей. Его глаза-бусинки были черны, как сама ночь, а массивная челюсть уродливо выдавалась вперёд.

Я смотрел на Наталью в недоумении, размышляя, как нечто настолько идеальное, потрясающее, божественно прекрасное могло произойти от мужчины, который выглядел так. Полагаю, природа своеобразна, или её мать тоже была невероятно красивой женщиной.

Волосы Наталии были собраны в боковой хвост, перевязанный изящным розовым бантом. Её маленькие прелестные щёки залились румянцем, но не из-за меня. Она почти не смотрела на меня. На толстого малыша с пухлыми щеками и животом, нависавшим над джинсами. Нет, она покраснела в тот момент, когда увидела моего брата, Павла. Его яркие, почти белые светлые волосы всегда заставляли девочек пялиться, а пронзительные голубые глаза выделяли его из толпы. Он был старше нас обоих на четыре года. Я знал, что она влюбилась в него с момента их встречи, так же как я влюбился в неё.

— Дмитрий, вашу мать нужно искупать, — говорит медсестра Лола и возвращает меня в настоящий момент.

Я даже не заметил, как быстро пролетело время, пока мать уставилась в стену, а я размышлял о том, как жестоко она обращалась со мной всю мою жизнь. Так зачем я здесь? Почему я навещаю её? Почему мне вообще не плевать?

Правда в том, что мне на неё насрать... именно на мать. Я делаю это для себя, потому что надеюсь, что однажды у неё наступит момент ясности, и она признается в том, что сделала со мной. Подтвердит, что была конченой пиздой, и что я всего этого не выдумал. Когда я заговариваю об этом с Павлом, он отмахивается и говорит мне не поднимать эту тему, двигаться вперёд, просто взять и пережить это нахуй.

Может, он прав, может, мне и впрямь стоит. Я взрослый мужик с проблемами из-за мамаши. Чувствую себя жалким. Но это также противоположно тому, что говорил мой терапевт. Полагаю, у каждого есть травмы, которые терапия исправить не в силах, а у меня, блядь, их было столько, что меня ни черта не исправить.

Я не хотел и не хочу быть «исправленным».

Я — это я. Я хочу получить от матери ответы для самого себя. Но так или иначе, я всегда останусь тьмой. Я сделал слишком много, чтобы когда-либо суметь раскаяться и искупить свои грехи и всё то дерьмо, о котором толковали в часовне Хайспринг-Холла.

Внутренняя тьма вырывается из меня почти постоянно, и я борюсь с ней — иногда.

Я пытаюсь подавить эти чувства гнева, боли, желания причинить страдания — и себе, и другим. Это мой способ сбежать.

Пиздец, я опять за своё. Ухожу в себя, теряясь в собственном сознании.

— Без проблем, — отвечаю я Лоле и беру свою куртку.

— Можете попрощаться, если хотите. Я вернусь через несколько минут с креслом, чтобы отвезти её в ванную.

Я улыбаюсь, когда Лола снова оставляет меня наедине с матерью.

Пытаюсь заглянуть в тёмные глаза матери, но не вижу ничего. Не чувствую ничего. Вместо стены она уставилась в пол и перебирает пальцы, снова и снова переплетая их. Она отказывается даже признавать моё присутствие.

— Мама, — говорю я.

В ответ — ничего. Я наклоняю голову и приседаю, пытаясь поймать её взгляд. Она отворачивается.

Ёбаная сука.

Я хватаю её за лицо и заставляю смотреть мне в глаза.

— Я ухожу, — говорю я.

Её лицо осталось безучастным.

Холодный мёртвый взгляд, проходящий сквозь меня, бросает дрожь по спине. Это тот самый взгляд, что она дарила мне в детстве, прямо перед тем, как избить отцовским ремнём.

Я отпускаю её лицо, перекидываю куртку через плечо и ухожу. Вскоре я уже еду назад, в свою квартиру. Это не более чем в двадцати минутах езды. Скинув ботинки у кровати, я падаю на неё спиной, решительно отгоняя любые мысли о матери. Я закрываю глаза, запускаю руку в джинсы и, сжимая свой член, думаю о ней — о моей милой Наталии, моём прекрасном и идеальном Воробушке. Я обязательно увижу её снова, и очень скоро.

Глава 6

Я слежу за тобой уже несколько недель, Натали. Каждый раз, когда я вижу тебя, мой член напрягается от возбуждения. Я прячусь за деревьями и машинами, стараясь остаться незамеченным, но я всегда наблюдаю. Я смотрю в твоё окно, когда ты переодеваешься. Твои упругие сиськи восхитительны. Идеальные, круглые, загорелые сосочки, которые ждут, когда я их вкушу.

Иногда я чувствую укол вины, и я знаю, что это звучит безумно, но я не могу остановиться. Мне нужно пристальнее следить за твоими перемещениями.

Ты идёшь в душ, и я знаю, что это мой шанс сделать всё по-своему. Так я смогу оберегать тебя надёжнее.

Я с лёгкостью взбираюсь к тебе в комнату. Путь для моих ног намертво вписан в моё естество, после того как это стало ритуалом каждое лето на протяжении нескольких лет. Я нахожу то, на что и надеялся, — твой телефон. Он уже разблокирован. На экране — переписка с одной из твоих подруг. Она выглядит младше тебя, возможно, кузина. Её имя сохранено как «Юпитер». Я не видел этого имени нигде в твоих соцсетях, и теперь моё любопытство сводит меня с ума. Но как любопытство сгубило кошку, я