Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

Она — причина, по которой я такой. Она — причина, по которой я ёбнутый. Причина, по которой я не нормальный парень, не нормальный человек, как все остальные. Она оставила на мне шрамы — физические, психические, эмоциональные. Сейчас я сильнее, но иногда я ловлю себя на желании плакать о том маленьком мальчике. О маленьком, блядь, Дмитрии. Маленьком Диме. Моя невинность была уничтожена столькими способами. Уничтожена теми, кто должен был, нахуй, защищать меня. Любить меня.

Я чувствую, как гнев нарастает. Выбиваю суповую миску из рук матери и делаю шаг к двери.

Ни единой реакции, ни всплеска эмоций, ни тихого всхлипа, ни просьбы вернуть еду... абсолютно нихуя.

Я до чёртиков её ненавижу.

С силой захлопываю дверь и выхожу на прохладный воздух. Вытаскиваю сигарету из пачки, прикуриваю. Подношу к губам, делаю глубокую затяжку, прежде чем с отвращением посмотреть на тлеющий раковый прутик в своей руке.

Блядь.

Я столько раз давал себе слово завязать. До ебучей одури. Но сейчас я предпочту быстрый никотиновый укол, чем встречу со своими демонами. Уж я-то знаю — вернись я в ту комнату, я не ручаюсь за то, что сделают мои руки.

Она мне не мать.

Теперь она просто грёбаная обуза.

Клянусь, я буду делать это ради моего брата. Он — единственная причина, по которой я здесь. Единственная причина, по которой я вообще остаюсь с ней в одной комнате и изо всех сил стараюсь притвориться, что мне не плевать. Притвориться, что люблю её. Я думаю, что даже Павел где-то в глубине души, в самой своей сути, понимает, что эта женщина — бессердечная тварь. Та, кого мы зовём матерью, была не более чем нарциссическим куском дерьма, которая завела детей, чтобы контролировать их. Чтобы иметь какую-то власть над чем-то в своей жизни, раз уж не имела ни образования, ни контроля над чем-либо ещё. Мать нас, блядь, с грехом пополам вырастила. Никогда не было счастливого дома. По крайней мере, для меня. Павлу она иногда проявляла привязанность, но я не припоминаю ни единого момента за всю свою жизнь, когда бы она показала мне любовь.

Никакой нежности. Никаких поцелуев. Даже простого, блядь, объятия или улыбки, когда я входил в комнату. Всегда — лишь презрительная усмешка. Вечное «и что тебе теперь нужно?».

Да пошла она нахуй.

Я отступаю от двери и устраиваюсь на низкой кирпичной стене. При моём росте в метр восемьдесят восемь сантиметров мои ступни всё ещё касаются земли, и я пинаю разбросанные вокруг камни.

— Привет, чувак, — парень, которого я вижу впервые, решает усесться рядом со мной.

Я вышел сюда ради покоя. Сука, готов поспорить, этот фальшивый уёбок хочет стрельнуть сигарету. Все что-то хотят.

Я смотрю на него и киваю.

— Не самое лучшее место, да? — спрашивает он с сочувствующим видом.

— Для неё — то самое, — отвечаю я, хмурясь.

— О, — выдавливает он, теребя молнию на куртке, смущённый и шокированный моим ответом.

— У моей матери деменция. Это как разговаривать с вот этой кирпичной стеной, — я с силой шлёпаю ладонью по стене между нами.

— Моя тётка такая же. Она была мне почти что родителем. Приютила меня.

Отлично. Очередная, блядь, жалостливая история. На заметку: я не ебучий психотерапевт.

Я делаю длинную затяжку и смотрю в пустоту. Наблюдаю, как облака плывут по серому небу, сталкиваются и образуют густую пелену, закрывая солнце. Порыв ветра проносится по двору, заставляя опавшие листья гоняться друг за другом.

— Здорово, что здесь столько цветов посадили. Моя тётя иногда любит тут сидеть, — он снова подаёт голос.

— Ага, — отвечаю я. Коротко и ясно. Я реально не в настроении для этого бессмысленного трёпа.

Он смотрит на меня с недоумением.

Я качаю головой. Мне на его чувства абсолютно поебать.

Возвращаюсь внутрь дома престарелых и смотрю на жестокую женщину передо мной. Медсёстры убирают беспорядок, который она устроила, разлив суп. Я не испытываю ничего. Я бы повторил это снова.

Улыбаюсь и вежливо киваю.

— Спасибо, что помогли ей, — говорю я медсёстрам.

Они краснеют, когда я подмигиваю им и сверкаю белизной зубов. Улыбка, от которой тает любая женщина. Я знаю, что щедро одарён внешностью. Раньше таким не был. Всегда был толстым, но не сейчас.

Блядь, за всё дерьмо, что мать со мной вытворяла, я бы сделал хуже, будь у меня возможность. Если бы никто не мог в любой момент войти, я бы заставил её страдать. Заставил бы вспомнить всё, что она со мной сделала. Я бы воспроизвёл это, если бы мог.

Даже будучи толстым ребёнком, у меня были худые запястья, которые она привязывала к кровати.

Как я был, блядь, таким толстым, если она морила меня голодом по нескольку дней подряд?

Всё просто.

Я воровал еду и прятал под кроватью, а дед давал мне ключ от своего потайного ящика в сарае. Он разрешал мне рыться в нём и брать любимые вкусняшки. Иногда я сидел в сарае и объедался шоколадками одну за другой, потому что знал, что стоит мне вернуться домой к матери, как меня снова будут морить голодом. Я засовывал их в карманы и даже в трусы, а потом, вернувшись домой, пробирался и прятал в свою коробку под кроватью. Я молился, чтобы провести у бабушки с дедом не только лето. Я мечтал жить там постоянно. Ненавидел тот момент, когда понимал, что пора возвращаться домой. Я умолял их позволить мне остаться и помогать по хозяйству ещё неделю-другую. Блядь, я бы согласился даже на несколько лишних дней, но знал, что в конце концов придётся вернуться домой к матери.

И она, мать её, это тоже знала.

Она нашла ту коробку — набитую конфетами, под моей кроватью — и эта сука решила привязать меня к кровати в наказание. Она продержала меня там целую неделю и сказала школе, что я болею на ферме у бабушки с дедушкой и не могу вернуться домой. Ни один, блядь, человек даже не проверил, правда ли это.

Она держала меня там, как дикое животное на цепи. Я спал на матрасе, заляпанном мочой. Павел был моим единственным спасителем. Он упрашивал мать разрешить ему отвести меня в ванную, помыть меня, потому что я превратил нашу общую комнату в вонючку, и поскольку она так чертовски любила его, она позволяла ему это — ради его удовольствия, а не моего.

Мне не полагались удовольствия. Единственная причина,