Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

class="p1">Как мило. Ты ведь понимаешь, что в твоём телефоне есть таймер или будильник, чтобы напоминать о таком? Но твой старомодный подход многое говорит о тебе как о личности. Ты приземлённая. Ты домоседка, как и я. Мы оба всегда возвращаемся к тому, что знаем лучше всего.

Мой взгляд падает на использованный тампон. Всегда один из моих самых любимых твоих «сувениров». Я подношу его к ноздрям и вдыхаю. Твой запах не изменился. Интересно, ты всё так же вкусно пахнешь? Я провожу языком вверх-вниз по ещё влажной крови, ощущая вкус твоей крови, смешанный с естественной влагой твоей киски. Божественно вкусно. Должно быть, ты выбросила это перед сном.

Повезло же мне.

Я сохраню это и добавлю в свою коробку с надписью «Воробушек».

Я хранил всё все эти годы.

Всё, что напоминает мне о тебе. Я построю тебе, блядь, святилище однажды.

Как только ты снова будешь моей.

А сейчас мне нужно ехать обратно к себе, пока ночной зимний холод не приморозил мои яйца к руке прямо здесь.

Глава 5

Навещать мать — всегда морока, и сегодня не исключение. Я бы лучше навестил Наталью, как вчера вечером, но я всё ещё работаю над своим психическим здоровьем, и это, к сожалению, необходимое зло.

Морщинистое лицо матери и её хрупкая фигура — это целый мир, отделённый от той матери, которую я знал ребёнком. Годы были неблагосклонны к ней. Может, будь передо мной другая уязвимая старушка, я бы почувствовал проблеск сочувствия, но как я могу испытывать что-либо к этой женщине, даже в её жалком состоянии? Злоупотребление выпивкой и наркотиками вместе с моим отцом несомненно ускорило её судьбу стать жертвой деменции. Я сказал «жертвой», но мать — это что угодно, но не жертва собственного психического состояния. Она — создательница тьмы, и теперь это я обнимаю её тюрьму. Я не мог выбрать более подходящей судьбы для этой суки. Единственный недостаток в том, что с её заточенным разумом она уносит с собой ответы, которые я ищу.

Всматриваясь в её глаза, я возвращаюсь в детство, в девять лет, когда сидел один в комнате и играл со спичками. Я бросал их в мусорную корзину, пытаясь поджечь смятые бумажки. Мне всегда хотелось сжечь весь мир, и это был мой способ. Я наблюдал, как бумага вспыхивает, а огонь лижет серые металлические стенки корзины.

В каждом бумажном шарике была память, тайна, стыд. Я хранил их так долго, что снова и снова решал сжечь, когда возникало желание резать вены бритвой и послать этот мир к хуям. Но я знал: я не хотел умирать, я хотел жить, а сжигание бумаг стало моим освобождением. Запах горящих демонов ударял в ноздри, посылая волну удовольствия по телу. Тепло огня согревало. Очарование танцующих языков пламени и переплетающихся цветов завораживало меня. От этого ощущения я зависел.

— Дмитрий! — мать резко крикнула, и тут же я почувствовал удар подошвой по затылку. — Павел, принеси воды. Немедленно! — она визгнула и ударила меня по лицу.

Я неотрывно смотрел на пламя, не отползая ни на дюйм, пока мать не схватила меня за волосы и не потащила назад. Я поднял руку, пытаясь схватить её за кисть и ослабить боль. Она отшлёпала меня по руке и дёрнула ещё сильнее. Я упал на спину и почувствовал, как рифлёная подошва её тапочек врезается мне в лицо, рассекая бровь.

— Ублюдок! — холодно произнесла она, глядя на меня так, будто я был тем, чего она стыдится. — Мне стоило сделать аборт. Урод.

Я не сказал ни слова. Не пошевелился, даже чтобы остановить кровь, стекавшую с брови по лицу. Она капала на ковёр и растекалась по бледно-бежевым ворсинкам паласа, на котором я сидел.

Павел вернулся с ведром воды и выплеснул её в мусорное ведро.

— Спасибо, мой хороший мальчик, — похвалила мать и провела пальцами по его волосам, пока огонь угасал.

— Ты, — она ткнула в меня пальцем. — убери это дерьмо, — она указала на пятна крови на ковре, — и вот это, — она опрокинула на меня мусорное ведро, и пепел забился в мои волосы, а хрупкая бумага рассыпалась, когда я попытался стряхнуть её с одежды. Крошечные угольки добавились к кровавым пятнам на ковре.

Как, нахуй, я должен это убрать?

Может, мне стоило просто вскрыть вены.

Возможно, это было бы менее болезненно, чем пульсирующая рана на брови и следы, которые она оставила на моём лице своими тапками. Я провёл пальцами по щеке и посчитал шишки — раз, два, три, четыре. Четыре. Как всегда. Я привык. Я знал, что завтра меня не пустят в школу. Не будет никакого побега после клейма тапком. Отмечен и заклеймён, как животное.

Мать всегда носила в доме одну и ту же обувь. И это были не тапочки. Это были, блядь, полноценные ботинки, предназначенные для улицы. Она знала, что если мы облажаемся... ну, точнее, если облажаюсь я, она сможет пнуть меня, наступить на меня или даже снять ботинок и отхлестать им меня. Она знала, что это причиняет боль, травмирует... и её это, блядь, заводило. Павел редко видел этот ботинок, нет, он был зарезервирован для Дмитрия. Не для Димочки, того мальчика, которого она притворно обожала, когда приходили гости.

— Димочка, золотце, подай мне то или это.

— О, Димочка, я так тобой горжусь.

— Посмотрите, чего достиг мой сын.

Она вешала эту лапшу, чтобы выглядеть хорошей матерью в их глазах. Но под одеждой моё тело было часто, не ежедневно, но часто, покрыто синяками от побоев. Моя одежда всегда была свежей и чистой, когда у нас были гости, конечно, блядь, так и было. И теперь Павел хочет, чтобы я убирал за этой сукой, когда она размазывает суп по своему подбородку. Почему? С какой, мать её, стати?

Обида. Ненависть. Они, блядь, съедают меня заживо. А теперь у старой суки деменция, или, по крайней мере, она хочет, чтобы мы в это верили. Даже сейчас, в её годы, я не доверяю ей. Ни капли.

Я смотрю на неё сверху вниз, сидящую в кресле.

— Мама, почему ты не любила меня так, как любила Павла? — спрашиваю я.

В ответ — пустой взгляд. Я уверен, что она, блядь, издевается надо мной. Смотрит в мои глаза и сквозь них. Это как смотреть в бездушную, пустую оболочку — в скорлупу, на призрака. Свет в окне есть, но дома — ни души.