Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

— Я рада, что у тебя всё хорошо, Дмитрий, — она улыбается.

— Берегите себя, — отвечаю я, пытаясь завершить разговор. Зная моё хуёвое везение, я могу ляпнуть что-нибудь «тревожное», и она немедленно вернёт мою задницу в Хайспринг-Холл. Ни-ху-я, дорогуша. Не сегодня.

Я направляюсь в местное кафе.

Приятно сидеть за столиком и читать меню, где есть выбор больше чем из двух блюд, как было в Хайспринг-Холле. Я до сих пор не совсем привык к этому дерьму, снова, пока что.

— Готовы сделать заказ, сэр? — спрашивает симпатичная официантка.

— Я буду одно из всего, что есть в меню, — я не хочу себе ни в чём отказывать.

— Простите, кажется, я ослышалась. Вы сказали — одно из всего? — она ставит под сомнение своё психическое здоровье.

— Именно так. Одно из всего. Включая эти ваши модные напитки.

— Сэр, мне нужно посоветоваться с управляющей. Одну минуточку, — она притворяется, что записывает заказ в блокнот, но я вижу выражение полнейшего недоумения на её лице, пока она разговаривает с менеджером.

Управляющая подходит к моему столику. Высокая, стройная, темнокожая красотка с волосами, уложенными в афро укладку.

— Сэр, я правильно поняла, что вы хотите продегустировать всё из нашего меню сегодня?

— Смотрите, красавицы, я давно не ел по-человечески. Я был... в отъезде. Работал, — говорю я, слегка привирая.

— А, понимаю. Вы военный, — управляющая вспыхивает и смотрит на мой камуфляжный вещмешок, в котором нет ничего, кроме грязной спортивной формы. Я просто сходил на тренировку с утра, но... они об этом не знают, так что я поддерживаю игру

— Верно. Так что, будьте добры, сделайте всё особенно вкусным для меня. Могу выписать чек сейчас или расплатиться наличными. Как вам удобнее. А, ещё у меня есть эта штука, — я демонстрирую им свою банковскую карту.

— Всё в порядке. Мы скоро принесём ваши заказы.

Проходит совсем немного времени, и они начинают выносить тарелку за тарелкой с лучшими московскими завтраками.

Хотя кровянка — моё любимое блюдо. Я знаю, из чего её делают. Обожаю весь процесс. От визга свиньи на убое до того, как фарш перемалывают и забивают в говяжьи кишки. Восхитительно.

Девушки подают мне столько еды, что хватит на небольшой взвод, и я прошу контейнеры для остатков. Упаковываю всё в пластиковые лоточки — теперь у меня есть запас еды на несколько хороших дней.

Черкаю что-то в чеке и оставляю на столе. Я не уверен, не будет ли он просрочен. Не уверен, разблокировали ли уже этот счёт. Полагаю, они узнают об этом раньше меня.

Я уже собираюсь уходить, как управляющая окликает меня:

— Прошу прощения, сэр.

Вот дерьмо. Чек, наверное, не прошёл.

— Мисс? — отвечаю я коротко и вежливо.

— Вы это забыли, — она протягивает мой телефон.

— Благодарю, — улыбаюсь я.

Бля, было близко. Я только недавно снова получил свой телефон после всего срока в Хайспринг-Холле, где его запрещали.

Возвращаюсь в свою квартиру и провожу остаток дня, уткнувшись в книги. Размышляю о жизни. О том, чтобы познать всё, что возможно познать человеку. Дело в том, что иногда быть умным, слишком умным — это недостаток в этом ёбнутом мире.

Стой, Дима. Не делай этого.

Я не позволю себе снова скатиться в чёртову депрессию.

Закидываю ноги на кровать, ложусь на спину, закрываю глаза и позволяю разуму расслабиться.

Последние пару месяцев я живу своей жизнью. Она может быть тихой и обыденной, но я вёл себя прилично. Я держался подальше от Натали, и это было сложнее всего. Но я хочу, чтобы наша первая встреча снова была идеальной. Я хочу смотреть на неё с добрыми намерениями в душе. Я хочу быть её рыцарем в сияющих доспехах. А не тем парнем без лица и имени, который трахает её в темноте. Хотя эта хрень меня заводит.

Хватит, Дима. Держи себя в руках. У нас всё получится.

Прошло два месяца с тех пор, как я покинул дурдом. Решаю, что пора, блядь, собраться с духом и навестить её. Единственного человека, способного либо исцелить мою душу, либо добить и оставить психом до конца моей дерьмовой жизни. Самый пиздец в том, что это не тот человек, о котором я мечтал. Не мой Воробушек. Не Наталия. Это мой главный демон. Моя... мать.

— Вспомни, мама, — умоляю я. Она смотрит сквозь меня, уставившись в угол своей комнаты в доме престарелых.

— Один башмак, два башмак, два башмак, два башмак, — бормочет она.

Ладони липкие, на них выступает пот. Сердце колотится. В груди поднимается жар. Я глубоко вдыхаю, задерживаю на несколько секунд, выдыхаю медленно, мягко, спокойно. Вспомни, что говорил терапевт. Успокойся, перегруппируйся. Пойми. Подумай.

Я поворачиваюсь к ней спиной и подхожу к окну. Прикуриваю косяк и улетаю. Прямо здесь и сейчас. Я должен. Затягиваюсь снова и снова и снова. Сука. Я всё ещё в ярости. Она помнит, но отказывается, блядь, признать это.

Ты же, блядь, помнишь, ведь так, мама.

— А где Руслан? — спрашивает она.

Серьёзно, блядь, сейчас? Ты не можешь вспомнить моего имени или того, что случилось, но ты помнишь имя этого куска дерьма.

Я больше не могу этого выносить. Засовываю руки в карманы джинс, зажав косяк в зубах. Спускаюсь с подоконника, иду к двери, не оглядываясь. Плечом распахиваю дверь и слышу, как она захлопывается за мной.

Иди ты нахуй, старая карга.

Я останавливаюсь снаружи, и прохладный воздух пронзает меня насквозь. Не знаю, зачем я так с собой поступаю. Эта сука никогда не даст мне ответов. Сомневаюсь, что я когда-либо узнаю правду, но шрамы на моём теле — постоянное напоминание, что то, что она со мной сделала, было реальным. Я ничего, блядь, не выдумал. В то время как моя кожа покрыта неестественными отметинами, кожа моего брата Павла осталась такой же, как в день его рождения, — если не считать обычных лёгких шрамов, что бывают у каждого ребёнка после естественных происшествий, а не преднамеренных нападений, как в моём случае.

Я отказываюсь возвращаться внутрь, вместо этого сажусь в машину, завожу двигатель и начинаю путь обратно к своей квартире. Моему единственному месту утешения сейчас.

Меня преследуют болезненные воспоминания детства. Я знаю, что мать никогда не будет любить меня. Любовь — это не то, чего я достоин.

Достаю зажигалку и подношу её перед собой, держа руку над пламенем, пока не чувствую жгучую боль, пока не могу больше терпеть жар.

Я был