Зови меня уродом - Дж. А. Роулз

Эта сука намеренно игнорирует меня. Будь на моём месте Павел, её глаза тут же распахнулись бы, и она бы, блядь, хлебала рагу с его голых рук, если бы он её попросил.

Я не понимаю, зачем он это делает. Зачем привозит её домой на праздники?

Зачем пытается устроить ей особое Рождество? Она никогда не дарила нам счастливого Рождества. Может, у Павла и есть счастливые воспоминания. С ним она всегда была добрее. Но не со мной.

Я помню, как мать была под кайфом, пила до потери сознания. Нам везло, если мы получали хоть один подарок. Да. Прелестная женщина. У неё находились деньги на наркотики, но не на своих детей. Мы не смели задавать вопросы. Это не стоило ремня, деревянной трости, тапка — чего угодно, что попадалось ей под руку. Вместо этого мы притворялись. Иногда я заворачивал старые игрушки в газету и тайком передавал Павлу. Это было нашим крошечным кусочком счастья в том хаосе, что мы называли домом. Эти четыре стены видели всё. Если бы только они могли говорить. Будь у них душа, стены были бы черны, как моё нутро. Яд, сочащийся сквозь трещины. Но вместо этого они скрыты узорчатыми обоями и белой эмульсионной краской. В этом доме нет семейных портретов. Только старые безделушки, что мать собирала годами. Разбитая стеклянная пепельница, от которой она отказывалась избавиться. Часть старых журналов моего отца. В основном — автомобильный мерч.

Нахуй. Этот. Дом.

Я отправил Павлу короткое сообщение.

Я отказываюсь торчать здесь и участвовать в ёбаном кукольном представлении моей матери.

Дима: Мать не ест. Я зря трачу тут время. Она спит. Я ухожу.

Я оставляю миску в пределах досягаемости. Если этой суке понадобится, она её найдёт. Закрываю за собой дверь в её комнату и, чёрт побери, мне кажется, я слышу её злобный хохот.

Я не утруждаю себя возвращением, чтобы проверить. Вместо этого я несусь вниз по старой деревянной лестнице и прямиком из этого дома ужасов.

По пути обратно в свою квартиру я останавливаюсь за бензином и захватываю бутылку водки — мне, блядь, нужно выпить после этой экскурсии по памяти.

Глава 9

— Я вернулся, мой прекрасный Воробушек, — вхожу в спальню, размашисто шагая, с бутылкой водки в руке и двумя стопками, что захватил с кухонной стойки по пути.

— Выпей со мной.

— Я бы с радостью, но я всё ещё привязана к кровати, Дима, — она смотрит на меня, волосы падают ей на лицо. Её руки и ноги привязаны к четырём углам кровати. Я не хотел держать её так, но не мог рисковать, позволив ей сбежать.

— Когда ты покоришься — полностью покоришься мне — я верну тебе крылья. Ты сможешь приходить и уходить, когда захочешь, возвращаться, когда я потребую. Мы ещё не дошли до этой стадии, но дойдём. Обещаю, — говорю и отстёгиваю цепи от её ног.

— Мне даже некуда бежать, если бы я и захотела. Но я не хочу. Я счастлива здесь, с тобой, — настаивает она.

Ты, блядь, издеваешься надо мной? Играешь с моим сердцем? Ты искренна или говоришь то, что, как ты знаешь, я хочу услышать? Здесь эксперт — я. Я узнаю ложь, когда слышу её. Я сам играл в эти игры, чтобы выбраться из психушки. Говори им то, что они хотят услышать, — и обретёшь свободу из своей тюрьмы.

Блядь. Чёрт. Значит ли это, что ты считаешь это ёбаной тюрьмой, а меня — своим тюремщиком?

Сука. Прокрутив это в своей голове, я всё понял. Мать нашла коробку с лезвиями рядом с конфетами. Она забрала конфеты, но не коробку с лезвиями. Ёбаная сука. Она, наверное, хотела, чтобы я умер. Нет — не наверное, а точно. Я уверен, она надеялась, что я покончу с собой, чтобы больше не быть для неё обузой.

— Твои татуировки прекрасны, — она проводит пальцами по моей руке, обводя каждую красную птицу, что вырывается из гигантских часов на моей руке.

— Каждый прекрасный миг ускользает, если позволить ему. Шрамы, скрытые под ними, напоминают мне о самых тёмных временах, но птицы пролетают над ними и сквозь них. Забирая мою боль и напоминая, что это были лишь мгновения во времени. Время, которое я не верну, но которое и не хотел бы возвращать.

— Понимаю. У меня тоже есть шрамы.

— Я видел их. Они не умаляют твоей красоты.

— Почему ты не спросил меня о них?

— Я уже знаю ответ. Шрамы на внутренней стороне бёдер — дело рук Того Мужика. Того, которого ты утверждаешь, что не помнишь, — её короткая юбка позволяет мне коснуться её внутренней стороны бёдер, наклониться и нежно поцеловать шрамы.

Она глубоко и медленно вдыхает, а на выдохе я поднимаю на неё взгляд. Её дыхание касается моего лица, посылая холодную дрожь по спине.

— Скажи мне, скажи, что ты помнишь, — говорю я и снова целую её бёдра.

— Помню, — наконец признаётся она.

Я снова целую её шрамы, прежде чем поднять взгляд на её глаза, наполненные слезами.

— Я не хотел расстраивать тебя. Мне нужно было знать, что ты тоже это помнишь. Что я не сошёл с ума. Что это правда было. Что это было по-настоящему.

— Это было по-настоящему, Дима. Это было, блядь, по-настоящему.

— Мой милый Воробушек, — я беру её лицо в ладони и целую её губы сильно, властно, страстно, впуская и выпуская язык, закручивая, поглощая, показывая, как я благодарен за её ответ. — Как бы я его ни ненавидел, я благодарен, что это позволило мне встретить тебя. Это означало, что некоторые из наших первых интимных моментов были пережиты вместе. Я знаю, знаю. Это пиздец, да? Нам было по одиннадцать лет. Но ты всегда была прекрасна для меня, даже тогда, — я снова целую её, но ей трудно удерживать губы соединёнными с моими, когда её прорывает в рыдания.

Слёзы теперь струятся, словно прекрасные ручьи, заставляя её глаза сиять, когда свет от моей лампы в форме черепа отражается в них.

— Я помню, как услышала шум... из моего домика на дереве. Я не была уверена, кто внутри.

— Я видел эти глаза, смотревшие прямо в мою душу. Твои глаза. Мне приснились они той ночью.

— Ты тоже снился мне.

— Правда? Ты, блядь, правда видела меня во сне?

— Видела, — она кивает.

— Я помню, как Тот Мужик заметил