Не нищая жена - Денни Смит

некоторых особняков, где, как и у баронессы, уже начинали праздновать Рождество, до которого было еще несколько дней, лились теплые огни и доносились обрывки музыки. Но Джозеф почти не замечал этого — его кровь все еще будоражил недавний триумф, и буря эмоций требовала выхода.

Нет-нет, на его губах проскальзывала самодовольная улыбка. Но не та, которую так ненавидела Эмили — не оскал самовлюбленного чудовища, а выражение самоуверенного мальчишки, которое когда-то добавляло ему обаяния в ее глазах. Сегодня он снова почувствовал себя тем, кем был до всей этой мучительной погони за признанием.

Он всегда презирал откровенную лебезящую лесть. Ни за что не унизился бы до явного заискивания перед аристократами, не позволил бы себе уронить достоинство. Но сегодня, с поразительной ясностью, наступившей после разговора с баронессой, он осознал: его безвкусный наряд, произношение, над которым он столько работал, само его появление на этом балу — все это было той же лестью, только еще более унизительной. Жалкими, крикливыми потугами выдать себя за того, кем он не является.

Что с того, что он унаследует когда-нибудь титул маркизов Крэмби и станет полноценным хозяином особняка в Кенте. Это не добавит ему в их глазах ни капли признания, ни уважения. Наоборот, его намерения купить титул, станут еще более явными.

Об этом его когда-то предупреждала Эмили — тихо, без упреков, словно стараясь щадить его самолюбие. Но он отмахнулся от ее предупреждений. А сегодня ту же истину баронесса вбила в него с прямолинейной грубостью человека, которому действительно без различно, что думают о ней. И наконец-то он услышал.

Он откинулся на спинку сиденья, внезапно ощутив невероятную легкость. Словно сбросил с плеч тяжелый, нелепый груз, который таскал все эти месяцы.

«Довольно, — сказал он себе. — Довольно заискивать. Довольно ловить их снисходительные взгляды. Довольно неудобных сюртуков и фраков. Сегодняшний вечер стал последней каплей».

Теперь-то все переменится.

Он смотрел в темное окно, где отражалось его лицо с насмешливой, мальчишеской улыбкой и мечтательностью в глазах, и строил новые планы, честолюбивые и дерзкие.

Он не просто богач. Он — тот, кто несет развитие в эту насквозь проеденную лицемерием и предрассудками страну. Он — тот, чей угль обогревает каждый дом, чьи пароходы перевозят грузы, чьи паровозы бороздят всю страну, связывая ее воедино.

И пусть они презирают его акцент, высмеивают его наряды, им без него не обойтись. Скоро они сами начнут искать его расположения, оббивать пороги его особняка. Но не потому что он станет маркизом. А потому что им без него не обойтись.

Его разум захватила новая идея. Банковское дело — вот где настоящая власть. Он свяжет их своими финансами, возьмет в железную хватку. Он станет их лучшим другом. Его будут бояться и ненавидеть, но теперь после лицемерия нескольких светских вечеров ему было все равно. Эти люди в принципе не способны на искренние чувства.

Никогда прежде он не рассматривал для себя банковское дело, считая, что его удел лишь уголь да железная дорога. Но этот вечер дал ему решимость сунуться во что-то, что он считал пока для себя слишком тонким искусством.

Он был благодарен приему у баронессы. Он позволил скинуть с плеч апатию и хандру, что захватила его в последние недели. Вернул ему прежнюю энергию, жажду жизни.

«Вот только зачем?» — шепнул ему внутренний голос.

Он мгновенно сник. Какой во всем этом смысл? Кому он поведает о своих идеях? Призракам в особняке, ставшим мертвым, словно склеп?

Ему нужна Эмили. И не только для того, чтобы делиться с ней своими триумфами. Не для того, чтоб разделить горечь побед. Не как близкий человек, который за столь короткое время стал дорог. И уж вовсе не для титула, который теперь стал казаться навязчивой идеей, красивой картинкой.

Он любит ее.

Когда это произошло? И почему он был слеп столько времени? Почему он позволил гордости и самолюбию так с ней обойтись?

Он был зол. Позволил своим обидам перечеркнуть все то хорошее, что стало зарождаться между ними. Унизил ее перед лицом ее же круга.

Нужно было сразу же ехать в Кент и вымаливать прощение. А теперь слишком поздно. Прошло столько времени. Она не простит его. Об этом прямо говорил Чарли и намекнула баронесса.

Но он все равно попытается. Он придумает, как заслужить ее прощение. Нужно только найти повод, чтобы поехать в Кент. Потому что, если ехать туда, прямо просить прощение, он получит лишь отказ.

Он что-нибудь придумает.

Глава 3: Одиночество. (14)

Карета отъехала, оставив его одного на подъездной дорожке. Проклиная себя за то, что приказал кучеру остановиться так далеко от входа, Джозеф брел, зарываясь до блеска начищенными вечерними туфлями, пошитыми из тончайшей кожи, в снежную грязную кашу. Каждый шаг отзывался леденящим влажным холодом, проникающим сквозь подошву. Он зачерпывал снежные комья там, где дорожка была совсем не расчищена, и с яростью отмечал, что даже в самых проходимых местах снег лишь кое-где сгребен в неаккуратные, уже почерневшие по краям сугробы.

Особняк встречал его провалами темных окнами и гнетущей тишиной. Крыльцо и ступени, покрытые неровным, бугристым слоем наледи, казались ему теперь злой насмешкой. Он с трудом удержал равновесие, поднимаясь по ступенькам, и раздраженно вцепился в обледеневшие перила, которые так никто и не удосужился очистить или хотя бы посыпать песком после утреннего происшествия, когда он чуть не свернул себе шею, поскользнувшись на верхней площадке.

И кого он мог в том винить? Миссис Хитклиф, не удосужившуюся дать приказание горничной навести здесь порядок? Или самого себя, позволившего запустить и собственную жизнь, и свой дом до такого состояния?

С досадой он окинул дом придирчивым взглядом, как будто впервые за несколько недель по-настоящему его разглядывая. Словно живое существо, дом казался запущенным, нелюбимым и никому не нужным. И это видение болезненно отзывалось в нем самом, находившем в этом холодном, темном здании точное отражение собственного опустошенного состояния.

Его встретил сонный лакей, едва державшийся на ногах и явно разбуженный его возвращением. Ливрея была расстегнута, волосы всклокочены. Какой поразительный контраст с домом баронессы, где вышколенная прислуга бесшумно скользила меж гостей. Или даже с тем, как это было заведено у него прежде. Но сил устраивать скандал у Джозефа уже не осталось.

Он чувствовал себя опустошённым. Проходя анфилады комнат, находя везде лишь пыль и запущенность, он не мог поверить, что докатился до такого состояния, когда перестал замечать вот эту грязь вокруг. И что важнее — позволил и