Не нищая жена - Денни Смит

лимона или розы перебивал запах и помогал сохранить ее маленький секрет. Но со временем она все чаще ловила на себе насмешливые взгляды Лин и нанятых ею горничных и поняла — скрываться бессмысленно.

В отце она могла бы обрести хоть и не союзника, но хотя бы единомышленника. Возможно вдвоем у них бы получилось противостоять тирании Лин, но каждый предпочитал замыкаться в себе.

Маркиз был слишком увлечен собственными бедами, жалел себя. Совсем забыв, как унизительно он уговаривал Джозефа жениться на дочери, он теперь при случае обвинял ее, что та сумела заполучить в мужья лишь угольщика, а не какого-нибудь герцога. Да хотя бы виконта. Да хоть кого-нибудь, к кому надлежало обращаться «сэр». Видят Небеса, он сделал все, чтобы помочь ей взлететь так высоко, как это только было возможно.

А Эмили не могла перечеркнуть месяцы унижений, страха, пренебрежения и физической расправы, чтобы попытаться сблизиться с отцом.

Так и скитались они по особняку двумя неприкаянными призраками, делая вид, что не знакомы друг с другом. Хотя маркиз, в отличие от дочери, пользовался куда большей свободой и мог ненадолго покинуть этот ад, бродя где-то в одиночестве.

Она налила янтарную жидкость в щербатый стакан, который был найден на развалинах кухни, пока Лин не навела там свои порядки, и принесен сюда специально для этой цели. Вскоре ей будет уже все равно, откуда пить, но сейчас, пока алкоголь не затуманил сознание, она еще старалась сохранить остатки благопристойности, твердо веря, что только совсем уж опустившиеся пьяницы пьют из горла.

Хотя, какая разница? Есть ли в целом свете хоть один человек, которому есть до нее дело?

Она выпила залпом стакан, и тут же налила еще один, но не спешила пить, в задумчивости рассматривая кабинет отца. С момента приезда тот так и не переступил его порог, по-видимому посчитав, что разобрать бумаги и заниматься делами поместья — теперь обязанность его зятя, которому он оказал высокую честь, милостиво разрешив жениться на дочери. Не разобрала их и Эмили.

В кабинете по-прежнему царили беспорядок и запустение, а по углам свисала паутина, как и в первый день. Но это было единственное место, неприступная крепость, которая пока не пала под напором экономки.

Вдруг у самого входа раздалась шаркающая неуверенная поступь маркиза. Дверь, негромко скрипнув, отворилась, а Эмили пожалела, что позабыла ее закрыть сегодня. Сквозь дверной проем выглянула голова отца.

— А, вот ты где, — проговорил он заплетающимся языком и уставился на стакан в ее руке.

Эмили по привычке попыталась прикрыть его, но тщетно. В глазах мужчины она уже успела разглядеть нездоровый, алчный блеск.

— Что это у тебя? — проговорил он и медленно, еле стоя на ногах, подошел к дочери.

Та сжалась, не понимая, чего же от него ожидать. А маркиз выхватил у нее из рук бутылку, принюхался и неожиданно вернул.

— Я так и знал, что этим все закончится, — гордо проговорил он, как будто в том, что дочь одна в Сочельник пьет дрянной портвейн есть хоть малейший повод для гордости, и потрепал по растрепанным, давно не расчесанным надлежащим образом волосам — Вечно строила из себя благородную, — добавил он, совсем позабыв о фамильной гордости, и приложился к ее виску в отвратительном, влажном поцелуе, — Я знал, что ты моя плоть от плоти. Хорошего праздника, дочка.

Он удалился, оставив Эмили в оцепенении. Та долго смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить, что только что произошло, но не находя ответа. Наконец опомнившись, она решила забыть об этой сцене и залпом выпила второй стакан, призванный помочь ей в этом.

Горло и грудь обжигало, но тоска начинала развеиваться, отчаяние отступило. Но не пришла обычная легкость, а лишь какое-то тупое равнодушие, готовое сорваться и проступить не то слезами, не то яростью, не то бесшабашным весельем.

Завтра она опять будет мучиться тошнотой, головной болью и жалостью вперемешку с отвращением, но это будет только завтра, а сегодня, в эту ужасную, отвратительную ночь ее не будут волновать такие мелочи.

И только когда бутылка была почти пуста, а сознание начало плыть, она услышала, как в коридоре по направлению к ее убежищу раздалась чья-то твердая уверенная поступь. Во второй уже раз за эту ночь она подумала, что зря не закрыла дверь, но кто бы мог подумать, что кому-то захочется нарушить ее уединение тогда, когда каждый стремиться провести время в кругу друзей или родных.

А затем в темном дверном проеме, где света от догоравшего камина еле хватало, возникла огненно-рыжая голова ее мужа.

Он стоял на пороге, засыпанный снегом, в дорожном плаще, с лицом, исчерченным усталостью и тенями, залегшими под глазами. Его взгляд скользнул по комнате — по пыльным полкам, по почти пустой бутылке у нее в руках, по ее распущенным тусклым волосам, по одутловатому нездоровому лицу, на котором, она знала, застыла маска пьяного оцепенения. Он видел ее всю — униженную, опустившуюся, потерявшую последние остатки достоинства.

Эмили попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Она могла лишь сидеть и смотреть на него, на своего мужа, явившегося словно призрак из той жизни, которой для нее больше не существовало.

Джозеф сделал шаг внутрь. Его глаза не отрывались от нее.

— Эмили, — произнес он и впервые в его словах прозвучала растерянность как у человека, который не понимает, как же так получилось и что теперь делать.

Но она была слишком пьяна, чтобы это понять.

Глава 4: Сочельник.(2)

Джозеф замер на пороге, словно вкопанный. Эта нерешительность так контрастировала с его обычно властной манерой держать себя, что казалась почти гротескной. Он стоял посреди комнаты, застыв мраморным изваянием между дверью и женой, машинально перебирая в руках ветку омелы — символ праздника, любви и примирения.

Абсолютно неуместный сейчас.

Он чувствовал густой запах портвейна, пыли и не ухоженности, как бывает в тех местах, в которых никогда не прибирают и не проветривают. И меньше всего ожидал найти жену в такой обстанвке.

Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых читался животный страх, будто перед ней возникло привидение. Но первый шок быстро прошёл, сменившись пьяным остервенением. Её губы искривила безобразная усмешка, особенно отвратительная тем, что была совсем не в ее характере. Былое равнодушие испарилось, уступив место чему-то тёмному и злобному. Казалось, впервые за всю её жизнь в мутных от хмеля глазах вспыхнул настоящий, ядовитый огонь.

— Наконец-то … удостоил визитом свое поместье? — её голос прозвучал хрипло, словно у заядлой пропойцы.

Язык заплетался,