Сделка с боссом. Опасная игра - Ника Лето

— Это не от страха, — выдыхаю я, не подумав.

Но это чистая правда. Потому что страх остался там, у колонны, где стоял Тихий. А здесь, в его руках, я чувствую только одно — жар.

Его ладонь на моей спине, на обнажённой коже, выжигает клеймо. Каждое движение, каждый шаг — мы будто говорим на языке, которого я не знала, но вдруг начала понимать. Его пальцы чуть сжимаются, когда я делаю вдох. Его бедро касается моего, когда мы поворачиваемся.

Искры, разряды, электричество.

Я поднимаю руку и касаюсь его щеки. Просто провожу пальцами по скуле, по лёгкой небритости, по линии челюсти. Жест интимный, не предназначенный для чужих глаз. Но я забываю, что на нас смотрят. Забываю про Тихого, про толпу, про весь мир.

Я просто чувствую дикую потребность сделать это. Почувствовать под своей кожей его.

Он замирает на секунду.

В его глазах я вижу, тот же голод, который был у него дома, перед тем как зазвонил будильник. Только сейчас никто не придёт на помощь. Никто не спасёт нас от нас самих.

— Алёна, — его голос хриплый, почти неузнаваемый.

Я вижу, как его взгляд опускается на мои губы. Как зрачки расширяются, затапливая радужку. Как напрягаются желваки на скулах. Он борется с собой. Я вижу эту борьбу. И понимаю, что сейчас тоже борюсь с тем же.

Моя рука всё ещё на его щеке. Я чувствую, как бьётся пульс под моими пальцами — быстро, неровно, отчаянно.

— Бо... — шепчу я.

Он резко притягивает меня ближе, делает шаг, два, и вот моя спина уже прижата к холодному мрамору колонны. Мы скрыты от основной части зала тяжёлой бархатной портьерой, но звуки оркестра долетают приглушённо, создавая интимный, почти нереальный фон.

Он нависает надо мной, тяжёлый, горячий, его дыхание сбито. Его руки скользят выше талии. По рёбрам, по краю выреза на спине, обжигая даже через ткань. Я чувствую каждую линию его пальцев, каждое движение — медленное, почти изучающее, будто он запоминает меня на ощупь.

Я забываю, как дышать.

Его ладонь ложится мне на поясницу, притягивая ближе, вплотную. Я чувствую его тело — твёрдое, напряжённое, дрожащее от сдерживаемого желания. Другая рука скользит по моему бедру, туда, где разрез платья открывает кожу. Пальцы касаются обнажённой ноги — легко, почти невесомо, но этот контакт простреливает меня током от пяток до макушки.

— Богдан... — выдыхаю я, вцепляясь пальцами в его пиджак.

Он поднимает глаза. Встречается со мной взглядом. В полумраке за колонной его зрачки такие огромные, что радужки почти не видно — только чернота и жар. Он смотрит на мои губы. Медленно облизывает свои.

Я жду. Всё тело напряжено в ожидании поцелуя. Я хочу его. Так сильно, что это пугает. Так отчаянно, что теряются все ориентиры.

Его лицо приближается. Медленно. Невыносимо медленно. Я чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, с лёгким привкусом шампанского. Ещё миллиметр...

— Богдан, я тебя везде ищу.

Голос раздаётся так неожиданно, что я вздрагиваю, будто меня окатили ледяной водой.

Богдан застывает. Его руки всё ещё на мне, но в теле чувствуется напряжение. Потом он отстраняется. Медленно, будто через силу. И когда поворачивается, его лицо — идеальная, безупречная маска.

— Дядя Олег, — голос ровный, без тени смущения или злости. Как будто минуту назад он не прижимал меня к колонне, не скользил руками по моему телу, не смотрел так, что плавился воздух. — Рад вас видеть.

Глава 16. Хищники

Я выглядываю из-за плеча Богдана и вижу мужчину. Высокий, с властной осанкой, в идеально сидящем костюме. Лицо крупное, волевое, с тяжёлым подбородком и пронзительными глазами, которые сейчас смотрят на меня с откровенным любопытством. В нём чувствуется та же порода, что и в Богдане, только старше, опытнее, опаснее.

Это он. Тот самый дядя. Его покровитель. Его тюремщик. Человек, из-за которого мы все здесь.

— Извините, что прерываю, — говорит Олег Витальевич, и в его голосе не слышно ни капли извинения. Только лёгкая усмешка. — Не успел познакомиться до спектакля. А смотрю, вы тут уже вовсю... осваиваетесь.

Его взгляд скользит по мне, и я чувствую себя голой под этим рентгеном. Он видит слишком много. Оценивает, взвешивает, делает выводы. Мне хочется провалиться сквозь землю, стать невидимой, исчезнуть, но я продолжаю стоять, прижатая к холодному мрамору колонны, с бешено колотящимся сердцем.

— Дядя Олег, позвольте представить, — Богдан берёт меня за руку и выводит вперёд, но его прикосновение теперь совсем другое. Оно не опаляет кожу, как несколько секунд назад. Теперь всё покрыто дымкой официальности, будто между нами снова опустили стеклянную стену. — Алёна. Моя... девушка.

Сердце сжимается в груди. Будто он сейчас сказал правду, а не легенду. Будто эти слова значат что-то большее, чем просто часть спектакля.

Не обманывайся, Алёна. Это всё просто игра. Игра, в которую я только что чуть не заигралась по-настоящему.

Но самое ужасное, что мы прятались за колонной. И это было уже не на публике. Нас реально… унесло. Я до сих пор чувствую его руки на своём теле, его дыхание на своих губах. И этот взгляд — голодный, жадный, почти отчаянный. Это невозможно сыграть. Это невозможно подделать.

— Очень приятно, Алёна, — Олег Витальевич протягивает руку. Ладонь у него твёрдая, сухая, пожатие крепкое, но не задерживается дольше положенного. — Наслышан. Богдан мне о вас рассказывал.

Он врёт. Я знаю это наверняка. Потому что Богдан не рассказывает о личном. Никому. Особенно дяде, перед которым он отчитывается за каждое своё действие. Но если дядя знает обо мне, значит, он знает и о нашей сделке. Значит, этот разговор не просто знакомство. Это проверка.

— Взаимно, — выдавливаю я вежливую улыбку.

— Ну и как вам спектакль? — спрашивает он, и в его тоне чувствуется, что ему совершенно не важно, что я отвечу. — Не пожалели, что согласились составить компанию моему... несколько замкнутому племяннику?

— Что вы, — я стараюсь, чтобы голос звучал естественно. — Спектакль прекрасный. Я очень люблю театр. И с Богданом я готова ходить куда угодно.

Я кладу руку на плечо босса — жест, который должен выглядеть естественным, интимным. Он реагирует мгновенно: его ладонь ложится на мою талию, притягивая ближе. Но сейчас это прикосновение не обжигает. Оно защищает. Он будто пытается сказать: «Она моя. Не тронь».

Олег Витальевич смотрит на нас. Сначала на мою руку на плече Богдана, потом на его ладонь на моей талии. А потом поднимает глаза и встречается взглядом с племянником. Между ними происходит что-то,