Сделка с боссом. Опасная игра - Ника Лето

талии, притягивая ближе. Я чувствую его дыхание на своих губах — частое, сбившееся, отчаянное. Его рука на моём бедре, возле разреза. Пальцы сжимаются, поглаживают, поднимаются выше. Ещё миллиметр — и не останется ничего, кроме нас. Если бы не дядя...

Я вздрагиваю, возвращаясь в реальность. Богдан всё ещё ждёт ответа. Я должна говорить о Тихом.

— Он спросил, как давно мы вместе, — начинаю я. — Когда отношения переросли в серьезное. Я сказала, что это не его дело.

— А он?

— Усмехнулся. Сказал, что обычно пары с радостью рассказывают о таких вещах. Что я отгораживаюсь.

Богдан молчит, но я вижу, как напрягаются его плечи. Вспоминает ли он то же, что и я? Чувствует ли до сих пор жар той минуты за колонной?

— Потом он сказал... — я замолкаю, собираясь с мыслями. — Сказал, что видит, что это игра. Что я либо авантюристка, которая хочет пробиться в высший свет, либо пешка.

— И?

— И предложил перестать играть, — я смотрю прямо перед собой, на дорогу. — Сказал, что рядом с ним женщина не будет пешкой. Будет королевой. Что он не унижает женщин и не делает из них игрушек.

Снова вспышка.

Его пальцы на моей шее, большой палец проводит по пульсу — наверное, чувствует, как бешено колотится сердце. Его губы почти касаются моих, и воздух между нами плавится, искрит, горит. Ещё секунда и...

Руки Богдана на руле сжимаются так, что, кажется, сейчас треснет кожа. Я вижу, как вздуваются вены на предплечьях, как каменеет каждая мышца.

— Что ещё? — голос низкий, почти рычащий.

— Сказал, что я могу подумать. Что он умеет ждать.

Богдан резко выдыхает, будто сдерживал дыхание всё это время. Машина набирает скорость — мы вылетаем на набережную, и в окнах мелькают огни мостов.

— Это уже переходит все границы, — говорит он глухо. — Эти игры ни к чему хорошему не приведут.

Я смотрю на него, и во мне закипает всё внутри. Не знаю, откуда берётся эта смелость — может, от усталости, может, от отчаяния, может, от того, что сегодня вечером я уже столько раз смотрела в глаза опасности, что бояться просто перестала.

— Я уже в игре, Богдан, — говорю я с горечью. — С того самого момента, как задержалась на работе и принесла кофе не вовремя. С того момента, как села к тебе на колени в конференц-зале. С того момента, как согласилась на эту дурацкую сделку. — Мой голос срывается, но я продолжаю. — Я уже по уши в этой игре, и выхода нет. Так что идём до конца. Другого выбора у меня всё равно нет.

Я отворачиваюсь к окну, вжимаясь в сиденье. За стеклом проплывает ночной город — красивый, равнодушный, чужой.

— Почему ты сделал это? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Богдан бросает быстрый взгляд в мою сторону.

— Что?

— Там. — Я не поворачиваюсь, продолжая смотреть в окно. Голос дрожит, но я не могу остановиться. — За колонной. Нас же никто не видел. Тихий нас не видел. Дядя подошёл позже. Это было не для публики. Не часть спектакля. Так почему?

Богдан молчит долго. Секунды тянутся, превращаясь в минуты. Я уже думаю, что он не ответит, что снова спрячется за своей ледяной маской, что сделает вид, будто ничего не было. Что я всё выдумала.

И вдруг машина резко сворачивает к обочине. Тормоза взвизгивают, мы останавливаемся под мостом, в темноте, где нас не видно с дороги. Фары гаснут. Остается только тусклый свет приборной панели, освещающий его лицо снизу.

Он разворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит прямо в глаза. В его взгляде что-то, отчего у меня перехватывает дыхание. Что-то дикое, неконтролируемое, настоящее. Что-то, от чего внутри все обрывается и летит в бездну.

— Потому что, — говорит он медленно, растягивая слова, словно сам не может до конца поверить в то, что произносит, — кажется, игра вышла из-под контроля, Алёна.

Я не успеваю спросить, что это значит. Не успеваю даже вдохнуть.

Он тянется ко мне. Резко, стремительно, будто боится, что передумает. Его рука ложится на мою щёку — горячая, чуть шершавая, уверенная. Большим пальцем проводит по скуле, останавливается на подбородке. Приподнимает моё лицо. И его губы властно впиваются в мои.

Глава 19. Срыв

Я не успеваю спросить, что это значит. Не успеваю даже вдохнуть.

Это срыв. Это полное, тотальное падение всех барьеров.

Он целует меня так яростно, так активно, будто всё время только об этом и мечтал. Будто я единственное, что имеет значение в этом обезумевшем мире. Его язык проникает в мой рот, и я таю, стекаю по сиденью, теряю все ориентиры. Мои руки сами собой зарываются в его волосы. Они такие мягкие, вопреки всей этой жёсткости, что я всегда в нём видела.

Он издаёт какой-то низкий, гортанный, почти рычащий звук, и это сводит меня с ума окончательно. Я отвечаю с той же жадностью, с той же отчаянной, безнадёжной страстью, которая копилась внутри все эти дни.

Все эти касания, взгляды, полунамёки — всё это вело нас сюда, в эту тёмную машину под мостом, где нет ни зрителей, ни игры, ни правил. Где есть только он и я. И это невыносимая тяга между нами.

Его руки везде. На моей спине, на талии, на бёдрах. Он тянет меня на себя, и я оказываюсь верхом на нём, перебравшись через разделительную панель. Мои ноги вжимаются в его бёдра. Платье сбивается окончательно и бесповоротно, разрез на бедре открывает ногу, и его ладонь ложится прямо на обнажённую кожу. Горячая, нетерпеливая...

— Богдан... — выдыхаю я между поцелуями.

Он отрывается от моих губ только для того, чтобы проложить дорожку из поцелуев по шее, по ключице, ниже, туда, где начинается вырез платья. Я запрокидываю голову, впиваясь ногтями в его плечи.

Меня ведёт от этой яростной страсти. Я понимаю, что нельзя… Надо остановиться, но ничего не могу поделать. Слишком долго копилось это напряжение в нас обоих, которое требует немедленного выхода.

Даже если потом я пожалею. Сейчас я не могу остановить это.

— Богдан… — шепчу я, пытаясь взять себя в руки. Он поднимает голову, смотрит мне в глаза. В его взгляде я читаю последние искры контроля, которые вот-вот погаснут. — Мы не должны…

— Знаю, — отвечает он хрипло, и накрывает мои губы указательным пальцем. — Мы не должны.

Он закрывает глаза на секунду, будто собирается с силами. Или проклинает себя. А когда открывает — в них уже нет ничего, кроме огня.

— Чёрт с ним, —