Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

на белой подушке. Это было неправильно. Невыносимо неправильно. Дамир должен был стоять у окна, спорить с юристами, холодно смотреть на врагов, неправильно заботиться, забывать спрашивать и потом исправляться. Он должен был быть опасным, упрямым, живым настолько, что рядом с ним даже страх двигался быстрее. А сейчас он лежал, и на нём было больничное одеяло, и трубка капельницы уходила в вену на руке.

Ася остановилась у двери.

Вся её злость, все слова, которые она готовила, вся ярость на его почти-срыв, на кровь, на “царапину”, на “я не умер, не драматизируйте” — всё на секунду исчезло. Остался только ужас. Чистый, животный, почти детский.

Он мог умереть.

Сегодня.

Не когда-нибудь в абстрактной войне с Кравцовым. Не в трупной редакции брачного договора. Не в героическом будущем, которое они запрещали друг другу планировать. Сегодня. У ворот старого сервисного центра. От руки человека, которому заплатили достаточно, чтобы он считал чужую жизнь частью работы.

Дамир открыл глаза не сразу.

Сначала просто шевельнулся, нахмурился, словно даже во сне был недоволен качеством медицинской реальности. Потом взгляд сфокусировался на ней. Не полностью. Обезболивающее делало его глаза темнее, медленнее, уязвимее. Но он узнал.

— Ася, — сказал он хрипло.

Она подошла к кровати.

Медленно. Потому что если пойдёт быстро, то либо расплачется, либо начнёт ругаться прямо с порога.

— Молчи, — сказала она.

Он моргнул.

— Я ещё ничего не сказал.

— Уже сказал моё имя таким тоном, будто собираешься извиняться или геройствовать. Оба варианта запрещены.

Уголок его губ дрогнул.

— Ты злая.

— Я в ярости.

— Из-за ранения?

— Нет, из-за погоды.

Он закрыл глаза на секунду. Кажется, ему было больно смеяться.

— Вера?

— Жива.

— Точно?

— Да. Синяк, разбитая губа, шок, но жива. И уже успела сказать, что ты не сорвался.

— Я почти.

— Знаю.

Он открыл глаза снова.

— Ты остановила.

— Я напомнила.

— Нет. Остановила.

Ася сжала пальцы на спинке стула.

— Дамир.

— Что?

— Если ты сейчас начнёшь делать из меня спасительный фактор, я уйду и пришлю Грановского читать тебе вслух процессуальные возможности твоего ранения.

Он тихо выдохнул.

— Жестоко.

— Я сегодня в настроении.

Она села рядом. Не взяла его за руку сразу. Не потому, что не хотела. Потому что рука с капельницей казалась вдруг слишком реальной, слишком больничной, слишком живой и поэтому страшной. На другой руке виднелись следы крови, которую не до конца отмыли у запястья. Ася смотрела на эти руки и вспоминала: он держал её лицо, отстранял Милану, сжимал край стола, когда говорил правду о подмене, накрывал её пальцы, не требуя ответа. Руки человека, который сначала использовал её как ключ, потом пытался научиться не держать, а быть рядом. И теперь одна из этих рук лежала неподвижно под больничным светом.

— Ты обещал, — сказала она.

— Что?

— Сделать. Не постараться. Жить.

Он смотрел на неё долго.

— Я жив.

— Пока.

Слово вышло само.

Пока.

Как будто всё ещё могло измениться, если она отвернётся. Как будто жизнь была не фактом, а задачей, которую Дамир по своей отвратительной привычке мог решить на свой вкус — рискованно, красиво, неправильно.

Она наклонилась ближе.

— Слушай меня внимательно, Воронцов. Ты не имеешь права умирать. Не сейчас. Не после всего. Не после того, как соврал мне в начале, потом научился говорить правду слишком поздно, потом заставил меня уйти без кольца, потом не стал ломиться за мной, потом дал мне ключ от архива Рустама, потом почти сорвался, но не сорвался. Ты не имеешь права оставить меня вдовой мужчины, который так и не научился нормально извиняться.

Он смотрел на неё с такой странной, мутной от лекарств нежностью, что злиться становилось труднее.

— Я извинялся.

— Плохо.

— Учусь.

— Медленно.

— Но...

— Не смей сейчас использовать фразу Тамары Петровны.

— Хотел.

— Знаю.

Он слабо улыбнулся.

И эта улыбка почти сломала её.

Ася наклонилась ещё ближе, уже не пытаясь удержать голос ровным.

— Я люблю тебя, идиот.

Слова вышли почти злым шепотом.

Не так, как она когда-то представляла признание, если вообще представляла. Не при свечах, не после красивой победы, не в момент нежности, где можно сказать мягко и получить мягкое в ответ. Нет. У больничной койки. В палате, где пахло лекарствами. На фоне капельницы, шва, крови и живого, упрямого, раненого человека, который едва не стал удобным чудовищем для врагов и всё-таки удержался.

— Люблю, — повторила она, потому что первое слово показалось почти неправдоподобным. — И я всё ещё злюсь. И не простила до конца. И кольцо у тебя. И я не возвращаюсь просто потому, что ты ранен. Но я люблю тебя. Поэтому если ты умрёшь, я никогда тебя не прощу. Слышишь?

Дамир закрыл глаза.

Ася испугалась.

— Дамир?

Он открыл их снова, медленно.

— Слышу.

Голос был совсем тихий.

— И?

— Не умру.

— Не “постараюсь”.

— Не умру.

— Хорошо.

Он попытался пошевелить рукой. Той, где не было капельницы. Ася поняла, чего он хочет, и сама вложила пальцы в его ладонь. Осторожно. Словно это он сейчас мог сломаться от её прикосновения.

Но пальцы сжались в ответ.

Слабо. Живо.

— Ты сказала, — прошептал он.

— Не заставляй меня пожалеть.

— Не заставлю.

— Ты под лекарствами, поэтому я не буду требовать достойной реакции.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Просто.

Без подготовки, без острых углов, без трупных приложений, без попытки обернуть чувство в защиту. Возможно, именно потому, что был под обезболивающим и не успел построить вокруг слов укрепления. Или потому, что больше не мог не сказать.

Ася замерла.

Он смотрел на неё мутно, устало, но совершенно прямо.

— Сначала неправильно, — продолжил он, и каждое слово давалось тяжело. — Потом поздно. Потом плохо. Но люблю. Не как ключ. Не как долг. Не как доказательство, что жив. Тебя.

Она закрыла глаза, потому что иначе слёзы всё-таки пошли бы сразу.

— Молчи.

— Опять?

— Да. Потому что если ты продолжишь, я начну плакать, а ты решишь, что умираешь драматично, и войдёшь во вкус.

— Не хочу.

— Умирать?

— Чтобы ты плакала.

Она всё-таки заплакала.

Тихо, зло, почти беззвучно. Ненавидя и себя, и его, и Кравцова, и все обстоятельства, при которых первое настоящее “люблю” между ними должно было прозвучать рядом с больничным монитором. Дамир попытался поднять руку выше, но поморщился. Ася сама наклонилась и прижалась лбом к его ладони.

— Не уходи, — сказал он вдруг.

Не твёрдо. Не как просьба сильного человека, который знает, чего хочет. Почти по-детски. В полубреду, на границе боли и обезболивания. — Не сейчас.

Ася застыла.

Вот оно. То, чего он не позволял себе на крыльце. Не просил тогда, когда она уезжала. Не