Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

просил на встрече, где она пришла как союзник. Не просил после ключа от архива. А сейчас, раненый, с ослабленными защитами, попросил. Не “вернись”. Не “будь моей”. Только “не уходи сейчас”.

— Я здесь, — сказала она.

— Потом уйдёшь?

— Потом посмотрим.

— Не хочу.

— Знаю.

— Но надо?

Она усмехнулась сквозь слёзы.

— Даже в полубреду пытаешься быть разумным?

— Плохая привычка.

— Не самая плохая.

Он чуть повернул голову к ней.

— Кольцо...

— Не сейчас.

— Я не прошу.

— Тогда молчи.

— Оно на тумбе.

— Я знаю.

— Не убрал.

— Я поняла.

— Ждёт.

Слёзы снова подступили, но теперь внутри была не только боль. Что-то другое. Тёплое, страшное, ещё не безопасное, но живое.

— Пусть ждёт, — сказала она.

— Хорошо.

— Это согласие?

— Да.

— Учишься.

Он закрыл глаза, но пальцы всё ещё держали её.

Через минуту врач заглянул в палату и сказал, что пациенту нужно отдыхать. Ася посмотрела на врача так, что тот, кажется, мгновенно понял: формально он прав, практически — лучше говорить осторожнее.

— Ещё пять минут, — сказала она.

— Две, — ответил врач.

— Четыре.

— Три.

— Договорились.

Дамир, не открывая глаз, прошептал:

— Торгуешься с врачом.

— У тебя научилась.

— Плохо?

— Эффективно.

Врач ушёл, видимо, решив, что три минуты не стоят войны.

Ася сидела рядом, держала его руку и слушала его дыхание. Оно было ровнее. Живое. В этом дыхании было всё, чего она сейчас хотела от мира. Не победа. Не суд. Не разоблачение Кравцова. Не возвращение кольца. Только чтобы дыхание продолжалось.

Пока ты живой, подумала она, я ещё могу злиться, выбирать, уходить, возвращаться, спорить, прощать или не прощать, говорить “люблю” и отбирать у тебя героические планы смерти. Пока ты живой, у нас есть не исправленное прошлое, но возможное будущее. Пока ты живой, ты не миф, не Отморозок, не чужое предупреждение и не удобный монстр для Кравцова.

Ты просто человек, которого я выбрала.

И которого теперь запрещаю миру забирать.

Когда она вышла из палаты, Ставицкая сразу поднялась.

— Как он?

— Жив. Невыносим. Говорит глупости.

— Значит, стабилен, — сухо сказал Грановский.

Артем, стоявший у окна, впервые за вечер расслабил плечи.

— Он просил что-нибудь?

— Не уходить.

Все трое сделали вид, что не услышали слишком личного.

Не вышло.

Тамара Петровна приехала через сорок минут.

Никто не понял, кто ей сообщил, хотя, вероятно, сообщили все сразу и никто не признался. Она появилась в коридоре с термосом, сумкой еды и таким лицом, будто больница лично виновата в том, что её хозяин решил пролить кровь без предварительного согласования меню.

— Где он? — спросила она.

— Спит, — сказала Ася.

— Наконец-то сделал что-то полезное.

— Тамара Петровна...

Старая женщина поставила сумку на стул, подошла к Асе и вдруг обняла её.

Без предупреждения.

Не долго. Крепко.

— Сказала? — спросила она тихо.

Ася замерла.

— Что?

— Не делай вид, девочка. У тебя лицо женщины, которая наконец сказала правду и теперь не знает, жить с этим или спрятаться в шкаф.

Ася закрыла глаза.

— Сказала.

— Он услышал?

— Да.

— Ответил?

Ася кивнула.

Тамара Петровна отпустила её и сурово сказала:

— Тогда ешь.

— Какая связь?

— Прямая. Люди, признавшиеся в любви у больничной койки, обычно считают, что теперь питаются эмоциями. Это вредно.

Грановский где-то сбоку пробормотал:

— Согласен с Тамарой Петровной по существу.

— Павел Ильич, — сказала Ася, — не превращайте мою личную жизнь в заключение.

— Даже не думал. Хотя структура прослеживается.

Ставицкая тихо рассмеялась.

На несколько минут коридор перестал быть только больничным. В нём появились чай, сухие комментарии, контейнеры с едой, человеческая усталость и странное ощущение, что после ночи, где могли потерять сразу нескольких людей, жизнь всё ещё упрямо делает бытовые жесты. Открывает термос. Ругает за голод. Спорит с врачом. Держит дверь палаты чуть приоткрытой, чтобы слышать, если раненый невыносимый мужчина проснётся.

Но долго эта мягкость не продержалась.

Телефон Ставицкой завибрировал первым.

Она посмотрела на экран, и лицо её изменилось. Не сильно. Но достаточно, чтобы Ася сразу выпрямилась.

— Что?

— Сообщение от представителя Виктора Сергеевича.

— Отца?

— Да.

Грановский подошёл ближе.

Ставицкая прочитала вслух:

— “Виктор Сергеевич Лебедев готов дать показания по обстоятельствам взаимодействия с Борисом Павловичем Кравцовым, включая сведения о юридическом сопровождении Nordkap, подмене активов и событиях, предшествовавших гибели Елены Андреевны Лебедевой. Условие: предварительная личная встреча с Анастасией Викторовной без присутствия Дамира Сергеевича Воронцова, Павла Ильича Грановского и Анны Романовны Ставицкой”.

Тишина.

Даже Тамара Петровна перестала доставать еду.

Ася смотрела на телефон Ставицкой.

Отец готов дать показания против Кравцова.

Отец, который шантажировал памятью матери. Отец, который выдал её вместо Миланы. Отец, который был трусливым выгодополучателем, понявшим слишком поздно, во что ввязался. Отец, который теперь, возможно, испугался Кравцова сильнее, чем правды. И, разумеется, хотел встретиться с Асей одной.

Как всегда.

Без свидетелей. Без адвокатов. Без Дамира. Без людей, которые могут назвать давление давлением. Один на один — туда, где он когда-то был сильнее всех.

— Нет, — сказал Грановский.

— Категорически нет, — сказала Ставицкая.

— Даже обсуждать нечего, — добавила Тамара Петровна.

Ася молчала.

Из палаты за дверью донёсся слабый звук — Дамир, возможно, шевельнулся во сне. Или ей показалось.

Она смотрела на сообщение и чувствовала, как только что сказанное “люблю” в больничной палате не делает мир мягче. Наоборот, теперь мир сразу проверяет, стала ли она слабее после признания. Можно ли снова дернуть за кровь, за отца, за мать, за шанс получить показания.

Ставицкая внимательно посмотрела на неё.

— Анастасия Викторовна.

— Я слышу.

— Вы не пойдёте одна.

Ася медленно подняла глаза.

— Он не хочет говорить при вас.

— Именно поэтому вы не пойдёте одна.

Грановский сказал сухо:

— Это может быть ловушка Кравцова через Виктора Сергеевича. Или попытка Лебедева вытянуть у вас сведения. Или эмоциональная манипуляция. Или всё сразу.

— Знаю.

— Тогда...

— Я сказала, что знаю. Не сказала, что пойду.

Все замолчали.

Ася взяла телефон Ставицкой, перечитала сообщение ещё раз. Потом вернула.

— Он хочет встречу без вас. Значит, получит встречу, на которой будет думать, что вас нет.

Ставицкая чуть прищурилась.

— Объясните.

— Мама сказала: доверять не крови, а поступкам. Поступки отца говорят, что ему нельзя верить. Но если он действительно готов дать показания против Кравцова, это может быть наш шанс. Значит, мы не отказываемся. Но и не идём по его правилам. Я встречусь с ним. В месте, которое выберем мы. Под запись. Снаружи — охрана. Вы будете в соседнем помещении или на связи. Грановский тоже. Дамиру пока не говорим подробностей, пока врач не разрешит ему злиться без риска для швов.

— Он всё равно узнает, — сказал Грановский.

— Узнает, — ответила Ася. — Но не сейчас.

Тамара Петровна посмотрела на неё