Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

— Ты стала очень похожа на мать.

Ася почувствовала, как сердце сжалось.

— Надеюсь, не в той части, где она пошла одна.

— Нет, — сказала старая женщина. — В той, где боялась, но думала.

Ася снова посмотрела на дверь палаты.

За ней спал Дамир. Живой. Раненый. Любимый. Мужчина, которому она запретила умирать и которому только что не собиралась позволить снова решать за неё. Если она хочет быть не подменной женой, не дочерью под контролем, не ключом в чужой руке, то должна не прятаться за ним даже теперь, когда любит.

Но и не идти вслепую.

— Ответьте отцу, — сказала она Ставицкой. — Я готова обсудить встречу. Условия пришлём позже.

— Не “готова встретиться”?

— Нет. “Готова обсудить”.

Грановский почти одобрительно кивнул.

— Хорошая формулировка.

— Я учусь у худших и лучших одновременно.

— В нашем деле это неизбежно.

Ася села обратно на стул у стены.

Внутри всё дрожало.

Но теперь эта дрожь не была слабостью. Она была признаком живого тела после слишком долгого дня. Вера спасена. Дамир жив. Кравцов ранен не физически, но по схеме. Милана продала всех и сама стала расходным материалом. А отец, наконец, решил заговорить — не из совести, конечно. Из страха. Но страх иногда заставляет трусов делать то, что не смогла сделать любовь.

Из палаты снова донёсся слабый шорох.

Ася поднялась и подошла к двери.

Дамир спал.

Она постояла на пороге, глядя на него, и тихо, почти беззвучно сказала:

— Пока ты живой, я справлюсь.

Он не услышал.

Или услышал во сне.

Она закрыла дверь очень осторожно.

Впереди была встреча с отцом.

И впервые Ася знала: она пойдёт на неё не как девочка, которую можно напугать папкой о матери.

Она пойдёт как женщина, которая уже услышала голос матери — и свой собственный тоже.

Глава 38. Отец, который продал дочь

Отец выбрал место сам.

Разумеется, он попытался выбрать.

Виктор Сергеевич Лебедев вообще всю жизнь пытался выбирать места, формулировки, свидетелей, паузы и даже освещение так, будто контроль над обстановкой равен контролю над правдой. Он предложил встретиться в его загородном кабинете — “спокойно, без посторонних, в семейной обстановке”. Ставицкая ответила сухо: “Нет”. Он предложил закрытую переговорную в одном из старых клубов, где его знали много лет и где официанты умели исчезать ещё до того, как их просили. Грановский сказал: “Нет”. Он предложил приехать к Асе в квартиру её матери. На этот раз Ася сама ответила: “Никогда”.

В итоге место выбрали они.

Не дом Воронцовых, не квартира матери, не больница, где Дамир под присмотром врачей пытался убедить всех, что ранение — это временная административная неприятность, и где Тамара Петровна терроризировала медперсонал полезной едой. Встречу назначили в маленьком офисе Ставицкой — не главном, не представительском, а резервном, на втором этаже старого здания рядом с нотариальной конторой и бухгалтерской фирмой. Комната была простая: стол, четыре стула, камера под потолком, окно во двор, в котором стоял мусорный контейнер и рос кривой клён. Ни мрамора, ни фамильных портретов, ни тяжелой мебели, за которой отец мог бы смотреть на неё сверху вниз.

Ася настояла, что войдёт одна.

Ставицкая спорила ровно семь минут. Грановский — одиннадцать. Тамара Петровна, узнав об этом по телефону, сказала, что мужчины и юристы вечно путают “одна в комнате” и “одна в мире”, после чего велела передать Асе термос и шарф, потому что “семейные суды всегда сквозят”. Дамиру не сказали сразу, пока врач не разрешил ему сидеть без попыток вставать. Но, конечно, он узнал. Дамир Воронцов вообще был человеком, который мог лежать после ранения под капельницей и всё равно собирать информацию из воздуха, взглядов медсестёр и слишком длинных пауз Артема.

Он позвонил за час до встречи.

Ася сидела в машине Ставицкой у офиса, держа на коленях блокнот. На пальце по-прежнему не было кольца. В сумке лежала копия маминой записки, телефон с включенной защищенной записью, маленькая ручка и лист вопросов, который она составляла всю ночь. Не “почему ты так со мной поступил?”. Не “любил ли ты меня хоть когда-нибудь?”. Не “как ты мог?”. Эти вопросы она много лет носила внутри, и каждый из них делал её меньше. Сегодня она написала другие.

Кто сообщил Кравцову о документах Елены?

Когда Лариса получила доступ к маминому архиву?

Какие подписи были подменены?

Где резервная копия?

Кто отдал приказ следить за Рустамом?

Кто знал о встрече Елены и Рустама в день аварии?

Что ты получил после банкротства Воронцовых?

Какими документами тебя шантажировали?

Почему ты продал меня вместо Миланы?

Последний вопрос она всё-таки оставила. Но не первым. И не как просьбу о боли. Как пункт обвинения.

Телефон завибрировал.

Дамир.

Она смотрела на имя несколько секунд, потом ответила.

— Ты уже там? — спросил он.

Голос был хрипловатым. Он пытался звучать ровно, но боль после ранения и злость на собственную неподвижность пробивались между словами.

— У офиса.

— Ставицкая рядом?

— В соседней машине. Грановский на связи. Охрана на входе. Камера в комнате. Запись включат до того, как он войдёт.

— Хорошо.

— Это не согласие на контроль, это информация.

— Знаю.

Пауза.

Дамир дышал чуть тяжелее, чем обычно. Ася сразу услышала.

— Тебе больно? — спросила она.

— Терпимо.

— Это значит “да, но я делаю вид, что нет”?

— Примерно.

— Не вставай.

— Я и не встаю.

— Врёшь?

— Мысленно — да.

Она закрыла глаза и почти улыбнулась, хотя внутри всё было натянуто до боли.

— Дамир.

— Я не буду просить тебя не идти.

Она молчала.

— Хочу, — сказал он. — Очень. Хочу сказать, что он не заслуживает даже минуты наедине с тобой. Хочу приехать, сесть рядом, смотреть на него так, чтобы он забыл все свои оправдания. Хочу, чтобы ты вообще больше никогда не была с ним в одной комнате. Но это будет не про тебя. Это будет про меня. Поэтому я молчу.

— Ты не молчишь.

— Я тренируюсь.

— Получается плохо.

— Знаю.

Она посмотрела в окно. У входа в офис стояла женщина-охранник Ставицкой. На противоположной стороне улицы — машина Грановского. Не слишком близко, но достаточно. Всё было продумано. Всё было безопаснее, чем когда-либо в доме отца. И всё равно сердце билось так, будто она снова маленькая девочка, которую зовут в кабинет за “серьёзным разговором”.

— Я боюсь, — сказала она.

Дамир замолчал.

Потом ответил тихо:

— Я знаю.

— Но пойду.

— Знаю.

— И я не собираюсь просить у него любви.

— Это хорошо.

— Не потому, что ты разрешил.

— Я понял.

Она сжала пальцы на блокноте.

— Если он даст