Жена вместо сестры для Отморозка - Евгений Ключников

Веру спасли.

Дамир был ранен, но жив.

Кравцов не получил своё чудовище.

Но война только что перешла туда, где уже нельзя было прятаться за документами и репутацией. Теперь у них были похищение, задержанные люди, Мельников, след к Климову и кровь Дамира на старом въезде в сервисный центр.

Ася понимала: завтра станет хуже.

Но сегодня они успели.

И иногда, в войне с людьми, которые годами учили мёртвых молчать, “успели” было почти чудом.

Глава 37. Пока ты живой

В больнице пахло хлоркой, металлом и чужим страхом.

Ася всегда думала, что больницы пахнут болезнью. В детстве ей так казалось: белые стены, пластиковые стулья, холодный свет, люди с лицами, на которых ожидание вытеснило всё остальное. Но теперь, сидя в коридоре хирургического отделения, она поняла: сильнее всего больницы пахнут страхом тех, кто остаётся за дверью. Сами раненые, больные, умирающие, спасённые — они где-то внутри, в палатах, операционных, перевязочных, под капельницами и руками врачей. А в коридорах сидят те, кому ничего не остаётся, кроме как ждать и делать вид, что пластиковый стаканчик с водой в руках что-то значит.

Дамир был жив.

Эту фразу ей повторили уже несколько раз. Медик на месте. Врач в приёмном отделении. Артем, который с каменным лицом ходил по коридору от окна до двери и обратно. Грановский, успевший приехать в больницу с папкой документов, как будто даже кровопотеря его клиента нуждалась в приложениях. Ставицкая, сидевшая рядом с Асей и молча державшая телефон, на который каждые десять минут приходили новые сообщения по Вере, Кравцову, Мельникову, задержанным и официальной фиксации операции.

Дамир был жив.

Пуля — если это была пуля, а не осколок после выстрела, врачи пока говорили сухо и не давали красивых слов — прошла по касательной, но глубже, чем сам Дамир пытался представить всем на месте. Бок, кровь, поврежденные мягкие ткани, шов, потеря крови, обезболивание, наблюдение. Не смертельно. Не критично. Не в сердце, не в лёгкое, не в живот. “Повезло”, сказал врач.

Ася едва не рассмеялась ему в лицо.

Повезло.

У них всё теперь называлось повезло, если человек не умер. Похитили Веру, но нашли живой — повезло. Дамир получил ранение, но не критичное — повезло. Мама оставила диктофон, который пролежал одиннадцать лет — повезло. Рустам не успел спасти их обеих — не повезло. Елену успели убить раньше, чем она вывела дочь — не повезло. Жизнь превращалась в бухгалтерию спасённых и не спасённых, и кто-то невидимый, кажется, всё время считал неправильно.

Веру увезли в другое отделение — обследовать после похищения, ушиба, обезвоживания и удара по голове. Она уже успела дать короткое первичное объяснение Ставицкой и Грановскому, а потом врач велел всем выйти, потому что журналистка-расследовательница, даже если смотрит на санитаров так, будто собирается взять у них показания, всё-таки не железная. Перед тем как дверь закрылась, Вера поймала взгляд Аси и сказала хрипло:

— Он не сорвался.

Ася сначала не поняла.

Потом поняла.

Вера говорила о Дамире. Не о спасении. Не о себе. О том самом, главном: он не стал чудовищем, которого для него приготовили. Почти стал, подошёл к краю, но удержался. Они удержали. И, может быть, именно поэтому сейчас у Кравцова не было удобной записи, где Дамир Воронцов врывается на частную территорию, избивает людей, угрожает, ломает. Была другая запись: похищение, фургон, задержанные, Вера живая, нападение на Дамира, оружие у охраны. Не идеальная юридическая картинка, но уже не та, которую хотел серый юрист.

— Он не сорвался, — повторила тогда Ася.

И вдруг почувствовала, что если сядет, то не встанет.

Теперь она сидела.

На пластмассовом стуле в коридоре. В шарфе Надежды Павловны, который так и не сняла. С руками, сжатыми на коленях. Без кольца. С телефоном, который молчал, потому что Дамир был под обезболивающим и не мог писать ей свои невыносимые короткие сообщения вроде “жив” или “не драматизируй”. Она думала, что если он очнётся и скажет “царапина”, она ударит его чем-нибудь больничным. Например, стойкой для капельницы. Или Грановским, если тот окажется достаточно близко.

— Анастасия Викторовна, — сказал Павел Ильич, подойдя к ней с бумажным стаканчиком кофе.

— Если вы сейчас скажете, что ранение Дамира Сергеевича открывает новые процессуальные возможности, я вас возненавижу.

Грановский замер.

Потом поставил стаканчик рядом с ней на подоконник.

— Я собирался сказать, что врач разрешит вам зайти через десять минут.

Ася подняла на него глаза.

— Простите.

— Ничего. Процессуальные возможности действительно открываются, но я решил проявить редкую человечность и отложить эту мысль.

Ставицкая, сидевшая рядом, тихо кашлянула. Возможно, чтобы скрыть улыбку.

Ася закрыла лицо руками.

— Я не могу.

— Можете, — сказал Грановский.

— Это не просьба к вам меня мотивировать.

— Я не мотивирую. Я констатирую. Вы уже сделали гораздо больше, чем считали возможным. Зайти в палату к раненому человеку, который, скорее всего, будет говорить глупости под обезболивающим, — неприятно, но в пределах вашей компетенции.

Ася посмотрела на него сквозь пальцы.

— Вы сейчас правда называете разговор у больничной койки компетенцией?

— Я называю всё, что помогает человеку не распасться, как-нибудь технически. Так проще работать.

— Вам или людям?

— Мне, — честно сказал Грановский. — Людям обычно хуже.

Ставицкая всё-таки улыбнулась.

Ася вдруг почувствовала, как эта странная, почти нелепая сцена удерживает её от паники. Грановский с сухим кофе. Ставицкая с телефоном. Артем у окна. Вера в соседнем отделении, живая и, вероятно, уже спорящая с врачами. Дамир за дверью, тоже живой. Всё ещё живой.

Пока живой.

Эта мысль ударила так сильно, что Ася резко встала.

— Я зайду сейчас.

— Врач сказал через десять минут, — заметил Грановский.

— Врач живёт в мире, где у него нет опыта общения с Дамиром Воронцовым. Я зайду сейчас, иначе он очнётся, решит, что может встать, и начнёт кого-нибудь спасать.

Артем впервые за весь вечер повернулся от окна.

— Это вероятно.

— Видите? — сказала Ася Грановскому.

Павел Ильич вздохнул.

— Я поговорю с врачом.

Но врач, видимо, тоже уже понял, что вокруг Дамира Воронцова собираются люди, которых проще пропустить по одному, чем останавливать коллективно. Через пять минут Асе разрешили войти. “Ненадолго”, сказал врач. “Он под обезболивающим, может быть спутанность, не волнуйте его, не задавайте сложных вопросов”. Ася почти спросила, как именно не волновать человека, который даже раненым может волновать весь этаж, но промолчала.

Палата была отдельная.

Не роскошная, не показная, просто тихая. Белые стены, узкая кровать, монитор, капельница, слабый свет над изголовьем. Дамир лежал на спине, слишком бледный