Кузнец в юбке. Книга 1 - Виктория Крафт

Десять. Потом услышала шаги. Тяжёлые, медленные. Ректорская дверь приоткрылась, и я увидела его — он стоял на пороге и смотрел на меня сверху вниз. Лицо у него было непроницаемое. — Встаньте, — сказал он негромко. Я встала. Вытерла слёзы рукавом. — Я... я в порядке. — Я знаю, что не в порядке, — сказал он. — Я слышал, как вы плачете. У меня хороший слух. Я молчала. — Я не знаю, почему вы плачете, — продолжал он. — И не спрашиваю. Но если это из-за моего запрета — не плачьте. Запреты существуют не для того, чтобы вас мучить. А для того, чтобы защитить. Кузня — опасное место. Особенно для тех, у кого есть дар. Вы можете навредить себе. И другим. Я не хочу этого. — Вы меня не знаете, — сказала я тихо. — Откуда вам знать, что я могу, а что нет? Он помолчал. — Я знаю достаточно, — ответил он наконец. — Идите. Завтра у вас занятия. И закрыл дверь. Я постояла ещё минуту, глядя на медную табличку с именем ректора. «Ульрих ван Гроттен». Чужое имя. Чужой человек. Чужой медведь. Но усы — как у Степана. Я развернулась и пошла по коридору прочь из башни, прочь из этого кабинета, прочь от этого медведя, который запретил мне быть кузнецом. Но я знала: я ещё вернусь. Когда-нибудь. И докажу ему. Не для того я сюда попала, чтобы сдаться на третьей неделе учёбы. Я — Вера Афанасьевна. Я — Берта. Я — кузнец. И я найду способ. Обходной. Тайный. Любой. Но найду. Потому что Степан бы мной гордился. Даже если бы сначала ругался. Он всегда сначала ругался, а потом гордился. И ректор, как бы ни был похож, Степаном не был. И не ему решать, кем мне быть.

Глава. 9.Коня на скаку.

Новую форму мне пошили через три дня после того памятного разговора с ректором. Госпожа Марта лично привела портниху — маленькую, юркую женщину с булавками во рту и сантиметром на шее. Меня обмерили вдоль и поперёк, заставили стоять смирно, пока портниха что-то записывала мелом прямо на моей старой мужской мантии. А через три дня принесли новую. Серую, как и положено бытовикам, но скроенную по моей фигуре. С выточками, с капюшоном, который не сползал на глаза, с рукавами до запястий. Когда я надела её и посмотрела на себя в зеркало — не поверила. Из зеркала на меня смотрела высокая, плечистая женщина с зелёной кожей и клыками, но женщина. Не мешок с картошкой, не огородное пугало, не «эй, парень, ты чего в юбке». Женщина в мантии, которая сидела как влитая. Лина, увидев меня в новой форме, всплеснула руками и заявила, что я теперь выгляжу как «лесная богиня, которая по ошибке надела студенческую мантию вместо плаща из листьев». Мира подняла глаза от книги, внимательно осмотрела меня и сказала, что аура стала ровнее. Томас же покраснел, пробормотал что-то про «очень даже» и уткнулся в свою тарелку. Я хмыкнула и села за стол. Старшекурсники на этот раз промолчали. Может, слух о том, что меня вызывал сам ректор, уже разошёлся по Академии. А может, им просто надоело. После ужина я, как обычно, отправилась в «Кривой котелок». Оскар встретил меня кивком, и я сразу прошла на кухню. Работа есть работа: гора тарелок после дневного наплыва посетителей, жирные котлы, мокрые половицы. Я закатала рукава и принялась за дело. Тарелки уже не просто мылись — они порхали. Я научилась управлять ими без усилий, почти не замечая: они сами ныряли в корыто, ополаскивались и укладывались в стопку. Швабра в углу притопывала от нетерпения — она теперь тоже работала по вечерам, и Оскар к этому привык настолько, что иногда разговаривал с ней, как с живой. «Эй, лохматая, в углу у камина не забудь!» — и швабра не забывала. Я закончила пораньше и решила прогуляться перед тем, как возвращаться в общежитие. Вечер был тёплый, на улице ещё не стемнело, и народ сновал туда-сюда. Я шла по улице Горшечников в сторону книжной лавки — хотела заглянуть к Альберту, спросить про один учебник по теории сплавов, — когда услышала крик. Сначала лошадиное ржание, потом грохот колёс, потом женский вскрик и грубую мужскую ругань. Я обернулась. По мостовой неслась карета. Дорогая, лакированная, с гербом на дверце — золотой лев на лазоревом поле. Лошади, две гнедые красавицы, взбесились и несли, не разбирая дороги. Кучер — пожилой мужчина в ливрее — судорожно тянул вожжи, но его усилий не хватало. Из окна кареты высунулась женщина — бледное лицо, тёмные волосы, выбившиеся из-под капора, расширенные от ужаса глаза. — Помогите! — крикнула она. Я не раздумывала. Тело сработало быстрее головы. Мощное, молодое тело Берты — два метра росту, плечи как у молотобойца, мускулы, налитые силой. Я прыгнула наперерез карете, встала посреди мостовой, расставив ноги, и выбросила руки вперёд. Бытовая магия — управление предметами — отозвалась мгновенно. Я потянулась к упряжи, к кожаным ремням, соединявшим лошадей с каретой. Кожа — это тоже предмет. Мёртвый, но послушный. Я приказала ей замереть. Стать жёсткой. Не пускать лошадей дальше. Упряжь натянулась, заскрипела, застонала. Лошади всхрапнули, замотали головами, пытаясь порвать ремни, но магия держала крепче стали. Карета замедлилась, проехала по инерции ещё несколько шагов и встала как вкопанная посреди мостовой. Тишина. Только хриплое дыхание лошадей и стук моего сердца где-то в горле. Кучер сполз с козел на трясущихся ногах и начал успокаивать лошадей. Дверца кареты распахнулась, и женщина, не дожидаясь помощи, выпрыгнула на мостовую сама. Плащ её сбился, капор съехал набок, на щеке алела свежая царапина. Но держалась она прямо и на ногах стояла твёрдо. Она была немолодая, но и не старая — где-то около пятидесяти. Острая скула, властный подбородок, глаза серые, цепкие, с той особой породой, которая сразу выдаёт аристократку. Одежда дорогая, но без крикливости: тёмное платье, плащ с меховой оторочкой, на пальце — массивный перстень с крупным сапфиром. Леди. Настоящая леди. И судя по гербу на карете — не просто леди, а герцогиня. Она обвела взглядом мостовую, зевак, которые начали собираться вокруг, кучера, всё ещё бледного, и наконец остановила взгляд на мне. — Это ты остановила карету? — Я, — ответила я, всё ещё не опуская рук. Упряжь всё ещё держалась моей магией — на всякий случай.—