Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

где я должна ждать прихода мужа домой. Недостаток денег меня не пугал. Я, Сандро и наш малыш, много ли нам надо? Здесь, в Тбилиси, атрибуты дорогой жизни казались мне не столь важными, как в Питере, и даже наоборот, как будто отравляли наш декадентский вайб.

Днем, когда все уходят по делам, я разбираю штаб. Он просто находка для шпиона. Три комнаты. Одна, и самая большая, где проходят наши сборища. В ней разбросаны чужие личные вещи, месяцами складировались пустые бутылки из-под выпивки. Я изучала каждую, переводила надписи, прежде чем отправить их в мусорный бак. Я перенесла все книги и журналы к своему креслу. На стене кнопками прибит бланк дежурств: разными почерками вписаны имена, время, галочки. Никаких адресов, никаких названий –  только шифры, будто из мультфильмов: «Койот», «Готэм», «Щ. И. Т». Я долго пытаюсь понять логику, но пространство спрятано так же, как и люди.

Вторую комнату мы используем для склада инвентаря; здесь всем заведуют Лука и его команда мальчишек с еще не сформировавшимися, вечно влажными от пота лицами. Они восхищенно смотрели на аппаратуру и обращались с ней бережно, боясь вызвать гнев своего старшего товарища. Я пару раз сунула туда нос, но испугалась выкинуть лишнее: ведь здесь даже коробки могут пригодиться.

Есть еще спальня, та самая, куда мы с Сандро идем, едва ему захочется. Он может забежать днем, запыхавшийся и взбудораженный. Он ничего не объясняет, только ставит меня на колени и пользуется мной, не глядя в лицо. Он любит, когда я послушная. Когда не задаю вопросов.

– Просто открой рот, –  коротко говорит он.

Его заводит контраст. То, как я дерзко говорю на камеру, и то, что с ним у меня нет слов. Меня хотят слышать по всей Грузии, а он хочет, чтобы я молчала. Я, как по команде, раскрываю крашеный рот. Это унижает, но и заводит тоже. Закончив со мной, он уходит, не проронив ни слова, а я надолго застываю в позе с широко раскрытыми бедрами. Потом поднимаюсь и умываю лицо. Ночью происходит то же самое, и спальня пропахла сексом так, что не проветривается даже тогда, когда нас там нет.

В спальне кровать, стол Сандро и высокий деревянный шкаф. В потрескавшемся ящике старые распечатанные фотографии. Я с интересом разглядываю незнакомые лица, и вдруг узнаю их обоих: Сандро и Мариам. Им лет по пятнадцать. На ней очаровательное платье в крупный горох, цвет выгорел вместе с их летом, и теперь его не различишь: что-то между желтым и зеленым. Она прикрывает ладонью лицо от солнца, но смотрит не в камеру, а на Сандро. Смотрит с детским восторгом, так, будто боится пропустить любое его движение.

На всех фотках Мариам всегда рядом: чуть в стороне, чуть позади, но неизменно в кадре. Она смотрит на него так, как смотрят не на мальчика, а на стрелку компаса. Будто бы он ее маршрут. Я была права: она любит его с детства. Любит даже больше, чем просто мужчину, –  как идею.

Ираклий стоит поодаль, и, хоть его глаза, как и сейчас, скрывают очки, я безошибочно угадала его по отчужденной позе и тлеющей сигарете. Он не с ними, он сам по себе. Он готов выйти из кадра в любой момент. Взгляд поймал маленького Демну: он стоит на краю бетонного парапета и готовится спрыгнуть. На нем джинсы и футболка, слишком большие для его тела. Мне кажется, он выглядит покинутым, может, потому, что я знаю об этом, выражение лица сироты, не жалкого и не брошенного, а готового напасть. Я стала думать о том, какая разная жизнь у этих двух детей Беридзе: Ия, богатая, защищенная навязчивым вниманием родителей, и Демна, использующий свою пустоту как оружие. Они даже не знают друг о друге.

Я затолкала фотографии с чужими жизнями обратно в стол и открыла шкаф. На вешалках толстовка и пара рубашек Сандро, остальные бренчат в одиночестве. Я шарю на верхней полке, вытаскиваю пустую аптечку –  никаких лекарств, только пластыри. В глубине аккуратно сложенная куртка со значком старого левого движения –  черный круг с красной буквой, от которой почти ничего не осталось. Я верчу куртку в руках, встряхиваю, выпадает бирка химчистки десятилетней давности: Ираклий Габуния. Габуния, красивая фамилия. Я аккуратно сворачиваю куртку и кладу на место.

Пока я приводила штаб в порядок, ребята проводили перформансы, которые раз за разом срывала полиция. Они были не такие масштабные, как у здания парламента, зато были не лишены фирменного стиля TBILISOUL. Например, на прошлой неделе Бакур лежал на земле, а остальные стояли вокруг и громко перечисляли, за что сегодня можно быть задержанным. Или Мариам с другими девчонками за ночь разрисовали здание МВД, которое волнистой лентой из голубого стекла отражает тысячеметровый бассейн. «Здесь хранится страх», –  написали они и нарисовали уличного пса.

Сандро посмотрел на фотографию, увеличил, прищурился.

– Красиво, –  сказал он наконец. –  Очень.

Отложил телефон и добавил почти буднично:

– Зря без цвета. Если бы глаза были желтые, картинка бы ушла дальше.

Все подумали, что пес –  это полиция, но я знала, что настоящий пес –  это Сандро. Я наконец смогла прочесть, что написано под татуировкой на левой руке: «Чеми гзаа»[31]. Если я забеременею, станет ли он мягче? Возможно, это превратилось в навязчивую идею.

Мы уже лежали в кровати, в жасминовом узоре табачного дыма, как Сандро вдруг сказал:

– Кстати, мне на канал написала твоя подруга. Она на следующей неделе приезжает в Тбилиси. Хочешь с ней встретиться?

На секунду я перестала дышать:

– Ия??

– Нет, не так зовут. Алиса.

Глава 16

Мегоброба сихарулс аурмагебс, севда да анахевребс / Дружба удваивает радость, а печаль делит пополам

Можно ли считать, что воспоминания –  это призраки? Мы думаем о людях, и они возвращаются, наполняют бестелесные тела вполне себе явными чертами. Алиса с мужем будут в Грузии проездом, и она настаивает на встрече. Я посчитала, сколько времени я не видела никого из прошлой жизни, –  получилось пять с половиной месяцев.

Пока я ждала Алису, жизнь продолжалась.

По вечерам в штаб набивалась куча народу. Сегодняшний был знаменателен тем, что Демна заявился в штаб явно навеселе и под руку с симпатичной грузинкой. Он держал ее слишком крепко, как бы боялся, что отнимут. «Лизи», –  представилась она. Я никогда не видела его с женщиной, а поэтому отнеслась к этому событию с любопытством. Следом пришел бородатый мужчина около сорока,