Нино и ее реальность - Анна Аркадьевна Теплицкая

Сегодня я ощутила то, что, наверное, испытывают знаменитости. В семь двадцать два вечера Сандро запостил видео с собственной озвучкой следующего содержания: «Тбилиси курильщика –  это когда идешь за кофе, а попадаешь на выставку под техно и влюбляешься в девушку с пирожком». Я вздрагиваю, делаю глубокий вдох и начинаю просматривать комментарии. Они все про меня. «Как? А где звезда Нинелла?», «100 % та самая девушка с митинга», «Верните Нинеллу», «Контент без нее вообще не то», «Кастинг на твою девушку снова открыт?».

«Читай, Сандро», –  со злорадством подумала я. Тебе еще долго будут меня припоминать. Ты не хочешь его. Ты хочешь, чтобы кто-то обнял тебя до боли и сказал: «Все было не зря». Сложно сказать, скучала ли я без Луки, Бакура, Мариам, Ираклия, Демны и Сандро. Это было интересно, это было весело. От решительного прощания с Грузией меня останавливал только один факт:  я отсчитывала дни от моей предполагаемой беременности и фантазировала, насколько уже сформирован этот маленький Сандро внутри меня.

В то время, когда я резала овощи на ужин, в дверь постучались. «Сандро!» –  подумала я с легким трепетом. Бросила в зеркало взгляд и, поймав отражение, поправила волосы.

Вместо Сандро на пороге переминался с ноги на ногу Лука.

– Привет, –  удивилась я. –  Проходи, хочешь перекусить?

Лука приподнялся на носочки, рассматривая крикливое убранство моего жилища. Наверняка отметил, что здесь неожиданно уютно: живой дом с ужином и музыкой вполголоса.

– Да нет, спасибо! Я просто занес тебе вещи, –  и добавил: – Шикарная квартира.

Я покосилась на коробку: там были сложены мой свитер, сережки, зарядка и пара книг. Судя по тому, как аккуратно это уложено,  собирала меня Мариам. «Неудивительно», –  усмехнулась я про себя.

– И… кое-что от меня. –  Откуда-то из-за пазухи он достал бутылку вина и продекларировал: –  Мы не умираем, когда нас кто-то бросает! Мы умираем, когда перестаем веселиться!

– Меня никто не бросал, Лука, –  сказала я.

Он пожал плечами и, еще раз неловко кивнув, бросился вниз по ступеням. Я вздохнула и взяла коробку. Было грустно сознавать, что моя грузинская миссия окончена. «Катись все к черту, –  подумала я. –  Напьюсь».

Глава 18

Квелафери, рисиц ме мджера –  тквилиа / Все, во что я верю, –  ложь

Если верить Сандро и другим грузинам, вино –  это чистая терапия. Нужно довести себя до кондиции хрупких трубочек, запустить дистилляцию, дать всему лишнему испариться без объяснений и выводов. Потом наступит охлаждение, в котором я обрету долгожданную самостоятельную форму.

Я поднимаю безмолвный тост за женское одиночество и ощущаю себя героиней песни. Надрывная песня, между прочим, из тех, что берут за душу, –  я запустила проигрыватель моего соседа-призрака и представила себя со стороны.

Полутемная комната, из открытого окна тянет горным воздухом. На полу брошенное платье, раскрытые книги. Нино. Голая, с мокрыми волосами и худыми разбитыми коленями, бледная как сам Питер. Браслеты да бриллианты –  все ее платье.

Она не танцует. Сначала просто стоит с закрытыми глазами. Музыка вдыхает звук в ее спящее тело: теперь Нино подражает внезапным переливам мелодии, падает на пол, и, выгибаясь, тут же поднимается. Голос с пластинки думает, что одиночество рождается в тот момент, когда никто не приходит, но Нино-то знает: одиночество –  это когда приходят, но не остаются. Когда никому не приходит в голову, что ты можешь не справляться. Никто не видел, что ее жизнь рушится, потому что Нино – красотка.

Голая Нино кружится в темноте: она принимает похотливые позы, способные оживить даже окаменевшего Ирода. Она представляет, как у ее ног задыхается, обезумев от безукоризненной наготы, целомудренный возлюбленный. Она не может заметить, что за ней с жесткой усмешкой наблюдает ее сильно постаревшая копия.

Нино двигается будто по инерции: один шаг, второй –  поворот. Половицы скрипят. Рука касается бедра. Потом груди. Потом щекочет воздух. Она зарывается в густоту своих волос, и ею овладевает первобытный сексуальный инстинкт, с которым невозможно договориться. Она съезжает по стене вниз, царапая спину о кирпич, широко разводит ноги и замирает. Нино думает не о Сандро и не о жгучем Мерабе. Она думает об Ираклии. Он единственный, кто находился рядом, ничего не требуя взамен. Она хотела представить, каково им было бы в постели, но ничего не получилось. Возбуждение распадается, как неудачная мысль.

– Я не нужна ни Нику, ни Алексею Александровичу, ни Сандро, –  задохнулась Нино.

Остатки вина отдают кислятиной, и она с диким воплем швыряет бутылку о стену. Стоит и смотрит, как оно стекает по стене, будто вылившись из бокала несчастного художника.

Проснулась я в мертвенном свете утра, сжимая в руках подушку. В голове стучало так сильно, что были неразличимы глухие удары сердца. Босиком я прошла через всю квартиру, стараясь не наступить на осколки бутылки, и вышла на балкон. На улице никого. В настороженной тишине особенно громко я прочувствовала неизбежность болезненного осознания. Мне всегда казалось, что бурное проявление чувств –  это смутный отклик каких-то древних обычаев, инстинктивное стремление докричаться до наших божественных предков или что-то вроде этого, но этой ночью, когда жизнь переворачивалась у меня на глазах, я зажмурилась и предалась отчаянию: вся нечисть, обитавшая в горах, задохнулась от моих криков.

Мне опять снился сон про «Лахту», только теперь я была уверена: никакой это не сон. Просто мое полузадушенное воспоминание воскресло.

Двенадцатое марта, вторник. Воробышек верещит: «Напиши классный текст, Нино!» Входит Лерка, он оборачивается к жене: «Милая! Ты чего без предупреждения?» Потом мои напутствия Фроське, мы курим, она убегает в свой кабинет довольная, чтобы прихорошиться.

Я иду к себе, бросаю пару вещей в сумочку: среди них очки, ключи от машины и пачка сигарет; смотрю в зеркало и улыбаюсь себе одними глазами. Моя юбка слишком короткая, а мысли –  нарочито длинные: я думаю, как отомстить Лерке за ее «эскорт». От меня пахнет душным пороком и неприятностями, как обычно. Закрываю дверь, иду через кабинет Воробышка, щурясь, достаю солнечные очки, вспоминаю, что нужно отдать четыре приказа в бухгалтерию. Как бы не так –  отложу на среду. Почти выхожу –  и чувствую, как воздух за спиной тянет, цепляет за ворот. Оборачиваюсь:  Миша сидит в кресле. «Твою мать. Долго он здесь? Слышал ли, что именно я несла Фросе?» Но Воробышек был очень расстроен, и, похоже, ему не до бабских разговоров.

– Миш, –  робко сказала я. –  Я пойду?

– Как будто я все не так делаю, Нино, –  его