Эхо флейты из Гаммельна - Наталья Николаевна Александрова

— Это я…

После этого он на какое-то время замолчал, видимо, слушал своего собеседника. Потом растерянно проговорил:

— Но куда же я денусь?

Ему что-то ответили, Альберт положил телефон на стол и разочарованно произнес:

— Кранты… туда тоже нельзя…

В это время к нашему столику подошла официантка — белокурая девушка в каком-то подобии космического скафандра. Она нагнулась к уху Альберта и что-то прошептала.

Он схватился за голову:

— Черт! Они уже здесь! Нужно срочно сваливать, но куда?

Альберт вскочил из-за стола, положил свой ноутбук в сумку и закинул ее на плечо. Потом он шагнул в сторону, оглянулся на меня:

— Тебе тоже нужно уходить. Тебя видели со мной. Пойдем, я тебя отсюда выведу.

Не дожидаясь моего ответа, он пошел по спиральной галерее в дальний конец зала. Я поспешила за ним, стараясь не отставать.

Пройдя мимо столов, Альберт подошел к двери с надписью «Только для экипажа».

Он уверенно толкнул эту дверь и оглянулся, чтобы убедиться, что я иду следом.

Мы вошли в небольшую комнату, стены которой были отделаны блестящими металлическими панелями. Напротив входа был круглый иллюминатор, за которым мерцало звездное небо — конечно, тоже элемент дизайна. Рядом с иллюминатором в стену было врезано большое прямоугольное зеркало.

Альберт уверенно подошел к этому зеркалу, приложил к нему ладонь.

Зеркало повернулось на невидимой оси, за ним оказался темный проход.

Альберт повернулся ко мне и бросил:

— Не отставай!

И тут же нырнул за зеркало.

Я привычно последовала за ним и оказалась в узком полутемном коридоре.

Зеркало тут же закрылось за моей спиной.

Этот коридор был уже самый обычный — без прозрачных стен и звездного неба.

Альберт быстро шел вперед, изредка оглядываясь, чтобы убедиться, что я иду за ним.

Так мы в молчании шли несколько минут.

Наконец Альберт остановился, толкнул неприметную дверь, и на меня пахнуло холодным, свежим воздухом.

Мы оказались в сквере, напротив памятника — на гранитном постаменте красовался бюст какого-то мужика в пышном парике. Наверное, какой-нибудь вельможа петровского времени.

Альберт снова достал телефон, набрал номер и заговорил:

— Привет, это я… да… Можно у тебя перекантоваться? Никак? Ну, извини…

Он убрал телефон и огляделся с видом затравленного, загнанного животного.

— Черт, не знаю, что делать… Все, на кого я рассчитывал, чтобы немного отсидеться, отпали.

И тут я неожиданно для себя самой проговорила:

— Пойдем ко мне.

Мне не очень-то хотелось приводить его домой, но я чувствовала, что непременно должна с ним поговорить. И что если мы сейчас расстанемся, то не факт, что встретимся снова. Учитывая этих бандитов, что сидят сейчас в его квартире.

— Такси? — спросила я.

— Стремно, — вздохнул Альберт, — но не на метро же тащиться. Сама вызывай!

— Да поняла уж… — вздохнула я, засомневавшись в последний момент, не делаю ли я очередную глупость.

Такси я остановила за два квартала до моего дома, и дальше пробирались мы окольными путями. Прошмыгнули мимо гаражей, потом свернули к скверу, но не вошли в него, пробежали вдоль забора, потом миновали собачью площадку, быстрым шагом пересекли переулок и по узкой асфальтовой дорожке добрались до подъезда, никого не встретив по пути. И поднимались по лестнице, чтобы не торчать внизу в ожидании лифта.

И разумеется, снова у меня дома не оказалось никакой еды, хорошо хоть, кофе остался. И сухари с маком.

Альберт прошел сразу на кухню, как я велела, не бегал по квартире, не распахивал все двери, не выглядывал из окон. Кофе мой не критиковал, при виде сухарей не морщился, в общем, вполне прилично себя вел. Спросил только, одна ли я живу, и видно было, что не из простого любопытства, а из чувства самосохранения.

Выпив кофе, я посмотрела на него в ожидании, и он понял, что не просто так пришел в гости, а мне нужна информация.

— Что ты хочешь знать?

— Давай по порядку, — предложила я, — с самого детства. Значит, тебя усыновили в восемь лет, так? А что раньше было?

— Что усыновили — помню, а что раньше было — забыл. Вообще мало что из того времени помню, — Альберт вздохнул. — Помню только комнату какую-то очень большую, то есть мне тогда так казалось, потому что маленький был, помню, как сидел один в этой комнате, там еще часы были огромные, прямо как шкаф. Потом забрал меня оттуда один мужик… Кажется, Юрий Сергеевич его звали…

— Костомаров, — вставила я, — Юрий Сергеевич Костомаров. У меня есть его визитка. Только она двадцатилетней давности. Про себя расскажи, с чего это тебя усыновили, если у них, я так понимаю, уже была дочка? Эта самая Дашка, она ведь тебя ненамного моложе?

— На три года.

— Значит, у них уже был ребенок, когда они решили тебя усыновить?

— Ну да. В общем, я потом кое-что узнал, по крупицам информацию собирал. Сначала-то мало что понимал, да еще памяти нету. Кто я, что я, откуда взялся?

— И никто тебе совершенно ничего не говорил? Ничего не объяснил, твоего согласия не спрашивал — хочешь ты у этих людей жить или не хочешь…

— Им не до того было. Понимаешь, я только потом сообразил, что Дашка очень тяжело болела, я поначалу понять не мог, что такое с ней: пять лет девчонке, а ходит плохо, говорит плохо. Потом она исчезла, в больнице очень долго лежала, потом выписали ее, так меня к ней вообще не пускали в комнату.

Вообще в то время на меня внимания не обращали совсем. Это, знаешь, в кино показывают, что с ребенком разговаривают, к психологу его водят, стараются отношения наладить… так это не про меня. Меня определили в школу, да и забросили.

— Ну хоть кормили, одевали?

— Кормили… — Он вздохнул. — Отец работал, дома редко бывал, мама целыми днями в больнице у Дашки, а мной занималась бабка. То есть не занималась, а вроде бы на хозяйстве была. Ну, обед, ужин приготовить, прибраться в квартире…

Бабка эта, отца мать, скажу сразу, несмотря на то что покойница она, а о покойниках плохо говорить не положено, тем не менее жуткого характера была старуха. Все время ворчала, шипела и плевалась, вечно была всем недовольна. Она и родную-то внучку Дашку не больно любила, а уж маму, то есть невестку свою, просто поедом ела. Твердила постоянно, что Дашка такая родилась из-за нее, что, дескать, мама что-то не так делала, что у них в роду все здоровые были, а Дашка, значит, вообще не от отца, а неизвестно от кого…