Эхо флейты из Гаммельна - Наталья Николаевна Александрова

class="p1">Она это все время говорила, отцу на мозги капала как заведенная… Он на работу уйдет, а она ходит по квартире и талдычит одно и то же… Меня тоже ненавидела, норовила то мимоходом за ухо дернуть, то подзатыльник отвесить.

Я дома старался меньше бывать, приходил только вечером. Учился, конечно, плохо, до того ли было мне…

Потом Дашку из больницы привезли, мама стала чаще дома бывать, но все время занята была — то на массаж ее возит, то к врачу, то на физиотерапию.

— А что с ней было-то? — спросила я, вспомнив его сестрицу. На вид здоровая, крепкая девка.

— Какая-то болезнь мудреная… Врачи говорили, что если операцию не сделать, то она совсем ходить перестанет. Операция сложная очень, но помогла, со временем Дашка пошла на поправку.

Пока болела, скучала очень, мы с ней подружились. Играли вместе, читал я ей, мама видела, что я ее не обижаю, оставляла ее на меня, если куда уйти надо. Потому что бабка сразу слиняла, у нее своя квартира была неподалеку. Но приходила без предупреждения, у нее свои ключи были. И все время матери гадости говорила.

Потом Дашка подросла, мама на работу вышла, чтобы бабка не орала, что она на шее у ее сына сидит. Тогда бабка стала чаще приходить — и все за мной следила, вбила себе в голову, что от меня избавиться нужно. Уж как только не называла: и приблудой, и дармоедом, а как-то раз разбил я вазу хрустальную. Страшная была ваза, оказалось, бабка ее сыну на свадьбу подарила. Так она меня чуть не убила.

То есть она, может, и хотела, а того она не сообразила, что я уже вырос, лет двенадцать мне тогда было. И понятное дело, что ни в какие кружки меня не водили, я все больше во дворе болтался. Там компания, конечно, для ребенка была не совсем подходящая. Но драться научился, то есть за себя постоять умел.

Ну и двинул бабке как следует, то есть в силу мальчишки двенадцатилетнего удар получился. Как потом оказалось, ничего такого серьезного у бабки не было, кости я ей не переломал и органы внутренние не повредил. Да она здоровая была, как лошадь, ее об асфальт не расшибить было.

Ну, повалилась она на пол и орет благим матом: «Убили, убили!» — Альберт налил воды из-под крана и выпил, отмахнувшись от предложенной мною бутылки.

— Дальше что было? — спросила я.

— Дальше мама с отцом пришли, они куда-то вместе уходили.

Ну, видят картину маслом: бабка на полу орет, у меня из уха кровь течет — эта зараза успела-таки чуть не пол-уха оторвать. Поднял ее отец, ощупал, вроде ничего, говорит, такого нету. А бабка орет, что немедленно вызывает полицию, чтобы меня забрали в тюрьму, а потом чтобы срок дали самый большой.

Потому что это еще цветочки, а потом будут ягодки. И что яблочко от яблони недалеко падает, что раз взяли приблудыша без роду без племени — значит, точно у него мать — проститутка, а отец — уголовник. Потому что хорошие люди от своих детей не отказываются, в мусорный бак младенцев не кидают.

— С чего она взяла-то про мусорный бак? — не выдержала я.

— Да она просто так всякую чушь несла, как потом выяснилось, у нее уже тогда с головой было не в порядке. Короче, отец молчит, бабка уже номер набирает, вдруг мать как вырвет у нее телефон. Мне говорит, чтобы вышел, ухо промыл, я и пошел, а дверь толком не закрыл. Да они так орали, что во всем доме слышно небось было.

В общем, с трудом, но понял я, что меня не просто так взяли, а за то, чтобы Дашке операцию сделать.

— Денег, что ли, им дали?

— Да нет. Операция требовалась сложная очень, на нее очередь стояла на годы вперед, так что Дашка вполне могла и не дождаться, раньше помереть. А тут им посодействовали, чтобы попасть без очереди. И за это меня нужно было усыновить без всяких условий. Все сделал этот… как ты говоришь…

— Костомаров, со мной тоже он занимался.

— Ну да, и еще я понял, что им условие поставили, чтобы все было тихо. А тут бабка в полицию собралась заявлять. Так мама и говорит, что она за Дашку не то что меня, а черта с рогами бы в семью взяла. И что вовсе я не такой плохой, как бабка представляет, просто бабка всех ненавидит, уж она-то знает, как свекровь умеет людям жизнь портить.

Бабка тогда к сыну своему апеллировать начала, а он свою мамашу хорошо знает, так что промолчал, а мама сказала, что терпение ее лопнуло и что она завтра же замки в квартире поменяет, чтобы бабка не шастала, а подарки свои пускай хоть сейчас забирает.

Ну, ушла бабка, конечно, со скандалом, отец все-таки меня наказал, в комнате запер, так Дашка пробралась, принесла мне чипсов и орешков и еще ухо пластырем залепила.

А потом родителям на бабку наябедничала, все рассказала, как она меня обзывала. С Дашкой мы всегда дружили, а с того случая еще ближе стали, прямо как родные.

— Вот, значит, как все было устроено… — пробормотала я.

— О чем ты?

Я вкратце рассказала про свою жизнь у приемных родителей, как Ляля потихоньку сходила с катушек, а потом вообще покончила с собой, и я же ее и нашла. И про то, как Аню гнобили в семье, а потом вообще выгнали из дома.

— Понимаешь, эти люди, они вовсе не хотели брать приемных детей. Просто им кое-что пообещали, и они согласились. Твоим — помочь с операцией, Аниным купили квартиру, говорила же соседка, что они переехали, как только Аню взяли. А моим деньги не нужны были, так тут так получилось, что я очень похожа была на их дочку погибшую. И все сделали быстро, чтобы сразу удочерение-усыновление, чтобы обратно нельзя было процесс повернуть.

— Что-то нечисто тут с этой благотворительной организацией «Новая жизнь». — Альберт кивнул головой. — Не зря от нее никаких следов не осталось. Я посмотрю потом, конечно, но…

— У тебя сейчас своих проблем хватает!

— Это точно, — он помрачнел.

— Знаешь… — медленно заговорила я, — мне отчего-то кажется, что и организации никакой не было. Просто кому-то надо было срочно пристроить пятерых детей.

— Почему пятерых?

Я молча ткнула пальцем в цветок с пятью лепестками.

— Фиолетовый, красный и синий уже есть, остался зеленый и оранжевый. Нужно как-то связаться с этим Костомаровым, если он существует, но