Недосказанность. Вкус второго шанса - Татьяна Никольская

— Это точно.

Максим обнимает меня, прижимает к себе.

— Мы такими не будем. Правда, Лизуха?

Я прижимаюсь к нему крепче и залезаю руками под расстегнутую куртку, обнимая.

— Не будем, Макс. Мы всегда будет разговаривать друг с другом и обсуждать все проблемы, да?

— Конечно, любимая. Без доверия брак не построишь. Но сначала нам надо этот брак как-то заключить. А для этого помирить наших бестолковых родителей.

Я киваю.

— Тебе нужно поговорить с мамой, — говорит он в мои волосы. — Аккуратно, осторожно. Выведать, что она помнит. На что мой отец мог разозлиться, что было перед тем, как она увидела его целующимся с другой.

— Она не будет со мной говорить, — качаю я головой. — Я уже пробовала. Как только речь заходит о твоём отце, она закрывается или взрывается.

— Попробуй ещё раз, — просит Максим. — Мы не можем так просто сдаться.

Я киваю, хотя уверенности у меня нет. Но он прав — сдаваться нельзя.

Домой я возвращаюсь через час, надеясь, что мама уже остыла, и мы сможем поговорить спокойно. Но, открыв дверь ключом, понимаю, что мои надежды разбиваются о железобетонную реальность.

Квартира пахнет чистящими средствами и суетой. В коридоре стоят тазы с водой, на полу ведро, из которого торчит швабра. Шторы сняты, на окнах — голые карнизы, от чего комнаты выглядят чужими и неуютными.

— Мама? — осторожно зову я, снимая обувь.

— Я на кухне, — слышится её голос — слишком бодрый, слишком спокойный. Я знаю этот тон: значит, внутри у неё всё кипит.

Я захожу на кухню и застываю на пороге. Мама стоит на табуретке и протирает верхние полки шкафов. Полки и так были чистыми — я видела их вчера, когда искала печенье. Но сейчас всё блестит как новое.

— Ты решила сделать генеральную уборку? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально.

— Давно пора, — отзывается мама, не оборачиваясь. — Везде пыль, грязь, книгами никто не занимается. Я сняла все шторы в стирку, потом переберу книжный шкаф. И ещё подумала — может, переставим диван в гостиной? В комнате давно надо что-то поменять.

Я смотрю на диван, который стоит на том же месте уже лет пять, и понимаю: мама в режиме деструктивной активности. Она так делает, когда не может справиться с эмоциями — начинает наводить порядок с маниакальной одержимостью. Когда я была маленькой, я думала, что она просто любит чистоту. Потом поняла: чистота — это способ контроля над миром, который не слушается.

— Мам, может, не надо? — осторожно говорю я. — Отдохнула бы. Вчера поздно пришла. Хочешь, я тебе помогу?

— Позже отосплюсь, — отрезает она. — Не мешай, Лиз. Лучшая помощь — не крутиться у меня под ногами.

Я понимаю, что сейчас лучше отступить. Проскальзываю в свою комнату, закрываю дверь и падаю на кровать.

Багира сидит на подоконнике, ощетинившись, с расширенными жёлтыми глазами. Она выглядит так, будто пережила землетрясение — шерсть дыбом, хвост трубой, уши прижаты. Бедная кошка, она тоже не понимает, что происходит.

— Иди ко мне, — зову я, протягивая руку.

Багира спрыгивает с подоконника, подходит к кровати, но не ложится, как обычно, а садится рядом и смотрит на меня с укором. Будто я виновата в том, что в доме всё верх дном.

— Знаю, знаю, — вздыхаю я, — мама сошла с ума. Но это не навсегда.

Багира фыркает — не верит.

Я провожу в комнате часа три, пока за дверью гремят тазы, швабры, кастрюли. Мама что-то переставляет, оттирает, шуршит пакетами. Я слышу, как она ругается с пылесосом, который зажевал шнур. Как переставляет книги с полки на полку, перетирая каждую. Как звонит Татьяне и быстро, резко говорит: «Не могу сейчас, уборка».

Татьяна, кажется, что-то спрашивает, но мама бросает трубку.

К вечеру активность стихает. Я выглядываю из комнаты — в коридоре чисто, окна блестят, пол натёрт до зеркального состояния. Шторы ещё мокрые, висят в ванной. Диван так и не переставлен, надеюсь, мама передумала.

Она сидит на кухне, пьёт чай и смотрит в окно. Вид у неё уставший, но удовлетворённый.

Я решаю, что момент настал. Сажусь напротив, смотрю на маму, подбирая слова.

— Мам, можно тебя спросить?

— Спрашивай, — говорит она, не глядя на меня.

— Ты говорила, что папа Максима целовал другую на твоих глазах. А что было до этого? Может быть, он что-то увидел? Или кто-то ему сказал что-то? Не мог же он просто так взять и поцеловать чужую девушку, если любил тебя.

Мама медленно поднимает на меня глаза, в которых вспыхивает огонь. Я боюсь, потому что уже знаю, что за этим последует. Эх, говорила же Максиму, что ничего не получится.

— Это тебя Максим надоумил? — её голос звучит тихо, но в нём слышится металл. — Значит, его отец что-то напридумывал, чтобы себя оправдать?

— Нет, мам, он ничего не придумывал, — пытаюсь я сгладить. — Я просто подумала…

— Ты просто подумала, что если он целовал другую, значит у него была причина? — перебивает она. — Да? Он был вынужден. Его заставили. Пистолет у виска держали?

— Я не говорю, что вынужден, — я чувствую, как разговор уходит в опасную сторону, но остановиться не могу. — Просто, если вы собирались пожениться, как ты говорила, то не могло быть, чтобы он просто так взял и бросил тебя. Тем более, Сергей Юрьевич собирался тем вечером сделать тебе предложение, кольцо купил…

Мама замирает. Я понимаю, что сказала лишнее.

— Откуда ты знаешь про предложение? — спрашивает она, и её голос становится совсем ледяным.

— Максим рассказал, — признаюсь я. — Ему сказал партнёр его отца. Он был в ресторане, видел всё. И он сказал, что Сергей Юрьевич действительно хотел жениться на тебе. А потом что-то пошло не так.

— Что-то пошло не так, — медленно повторяет мама. — То есть он мне изменил — это «что-то пошло не так»?

— Мы не знаем, изменил он или нет, — я набираюсь смелости, — потому что он поцеловал ту девушку на