Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

Мои пальцы дрогнули.

Я коснулась корпуса — гладкого, холодного, почти живого. Я все еще помнила ту мелодию, что лилась из-под пальцев Белого бога. Она была совершенной — от первого звука и до последнего.

Мне захотелось услышать ее снова.

Я подняла руку и позволила пальцам лечь на клавиши.

Первый звук прозвучал резко и сухо — как ломкое стекло.

Второй — глухо, невнятно, словно сопротивлялся.

Третий — еще хуже: одиноко и зло.

Я сжала зубы и ударила по клавишам, которые отчаянно не желали складываться в гармонию, словно это был уже не тот рояль.

И в этот момент дверь распахнулась.

Они вошли — Белый бог и его светловолосая помощница, Ингрид.

Я застыла, чувствуя, как ледяной воздух врывается в зал вместе с ними.

Они оба замерли, уставившись на меня.

Его лицо оставалось бесстрастным, как застывшая маска. Ни удивления, ни раздражения.

А вот Ингрид…

Ее взгляд откровенно блуждал по моему телу, облаченному лишь в его рубашку кроваво-бордового цвета.

В этом взгляде было все:

Удивление.

Ревность.

Отвращение.

Лишь за то, что я осмелилась надеть его одежду и прикоснуться к его инструменту?

Я стояла, ощущая, как внутри все сжимается в тугой узел. Не страх — нет. Что-то иное. Растерянность. Та, что заставляет сердце биться неровно, а мысли путаться, будто ты вдруг осознал, что все твои поступки были неправильными.

— Не беспокой меня до обеда, — сказал Белый бог, бросая взгляд на Ингрид.

Она покорно склонила голову и отступила на шаг.

— Я немедленно отправлю людей для решения вопроса с орбитальной станцией. И подготовлю полный список продаж за последние девять лет. Но мне потребуется время.

Он кивнул. А затем просто закрыл за ней дверь — медленно, беззвучно, будто отсекая не только ее, но и весь внешний мир.

Остались только мы. Я и он. И рояль — между нами.

Он направился ко мне.

Напряжение повисло в воздухе, как натянутая тетива. Я слышала, как громко стучит мое сердце, как шумно вырывается дыхание из груди — будто я бежала, хотя не сделала ни шага.

Он вдруг… остановился.

По ту сторону инструмента.

— Это рояль, — сказал он.

Я не ответила.

Он посмотрел на меня. На рояль.

И сел. Пальцы зависли над клавишами.

А потом — первая нота.

Чистая. Одинокая.

Затем вторая.

Третья. Словно пальцы едва пробегают по клавишам, не решаясь нажать до конца.

Легкое напряжение в воздухе, будто несмелое прикосновение, полное предчувствия и затаенной нежности. Левая рука едва слышно касается низких нот.

Но вот внезапный сбой, дрожащий звук, как сорвавшийся вдох. И музыка вспыхивает, разгораясь вихрем стремительных переливов. Легкость сменяется напряжением, звуки цепляются друг за друга. Взлетают, сталкиваются, смешиваются в отчаянном вихре страсти и стремления. Правая рука взрывается быстрыми нотами, дробно, беспорядочно. Левая удерживает ритм — настойчивый, властный, несущийся вперед, не позволяющий остановиться.

Темп достигает пика.

Внезапная пауза. Одна ладонь на мгновение зависает над клавишами, будто не успевая за второй.

И вот уже последний аккорд дрожит, угасая в тишине, оставляя за собой лишь привкус несбывшегося.

Когда последние звуки растаяли в воздухе, он поднял взгляд и спросил:

— Что ты услышала, Тенера?

Я улыбнулась — медленно, с оттенком чего-то хищного. Ошибиться было невозможно. Мелодия, как и я, говорила на языке инстинктов.

— Охоту. Хруст ветки в тишине, резкий вдох жертвы, ее отчаянный рывок прочь, азарт погони. И разочарование преследователя, который остался ни с чем.

Он нахмурился. Никогда прежде признание в любви не звучало, как история поражения.

Тишина повисла между нами, плотная как ледяной туман.

Я склонила голову и опустила взгляд, чтобы не встретиться с его глазами. Спина оставалась прямой, но в этом была не гордость, а напряженная неподвижность зверя, затаившегося перед вожаком. Даже дыхание стало неглубоким, медленным, едва слышным.

Белый бог не двигался. Его глаза, бледные, как утренний иней, изучали меня с отстраненным любопытством.

— Это история любви, — произнес он. — Между одиноким ветром и огненной птицей.

Он медленно провел пальцами по клавишам, не нажимая, лишь ощущая их холодную гладь.

— Ветер не знает покоя. Он гуляет над ледяными полями, пока не чувствует ее — вспышку, пульсирующую в небе.

Она смеется и танцует, оставляя за собой пепел и тепло.

Он преследует ее. Хочет понять, кто она. Зачем появилась.

Хочет приблизиться. Понять, каково это — согреться в ее объятиях.

Он касается ее крыльев. Целует шею, обжигая дыханием.

Но он слишком холоден.

И она исчезает. Оставляя лишь аромат горящего неба… и пустоту.

Я ловила каждое его слово, будто от них зависела моя жизнь.

История была красивой. Печальной. Но… она не могла быть правдой. Музыка, которую он играл, не могла говорить о любви ветра. Потому что ветер не способен чувствовать.

Он не желает. Не ищет тепла. Он не целует и не тянется к объятиям.

Ветер — не человек. Он так не умеет.

Но я не сказала ему этого. Потому что тень, покорно следующая за светом, не может иметь своего мнения.

Поэтому я просто стояла — как бесполезная человеческая статуя. И молчала.

А он смотрел на меня.

Его взгляд скользил по моей шее, по плечам, по едва заметно дрожащим пальцам — спокойный, почти безразличный.

— Виктор. Он знает про твою вторую ипостась?

Рваный выдох сорвался с губ раньше, чем я успела его остановить.

Это стало моей роковой ошибкой.

Разум заметался, как загнанный зверь, выискивая лазейку, оправдание — хоть что-то, что могло бы сбить его с толку. Но было уже поздно. Если раньше он только подозревал — теперь он знал.

Он отстранился от рояля, и в зале стало холоднее.

Я знала, что будет дальше. Он убьет Виктора. Потому что тот знал то, что знать не должен.

Я ненавидела это тело — так, как никогда прежде. Человеческий разум — дырявое хранилище, наполненное хаосом и страхами.

Холод стал почти осязаемым. Он проникал под кожу, в кости, в самое нутро.

Белый бог направился к выходу.

Я рванулась вперед.

Моя рука вцепилась в его рукав — резко, почти грубо, останавливая его движение.

— Нет, — вырвалось у меня. Голос был хриплым, почти звериным.

Он замер.

Я не отпустила ткань. Даже если бы захотела — не смогла бы. Пальцы впились в нее так, что суставы побелели.

Наши взгляды столкнулись.

Его глаза были ледяными, бездонными. Серые, как утренний туман над мертвым полем. В них не было ни гнева, ни жалости — только спокойная, неумолимая решимость.

Великий Тацет, что я делаю?

Но губы уже шептали,