Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

Седых волос прибавлялось.

Но это была ничтожная плата за еще один шанс.

Когда Верховный объявил собрание оконченным, его голос прорвался прямо в мою голову, холодный и безошибочно четкий:

«Следуй за мной, низшая».

Я бросила короткий взгляд на Виктора.

Он все понял. Лицо — каменное, но губы дрогнули:

— Вьюга… нет, — прошептал он, почти не дыша.

Я тут же оскалилась — резко, злобно, по-звериному, всей своей сутью говоря: не смей.

Низшие многочисленны — их сжигают в ледяном пламени Тацета.

Но он не должен гореть в этом пламени вместе со мной. Он нужен Селин — моей маленькой Светлой леди.

Виктор замолчал.

Я отвернулась и покорно последовала за Белым богом.

Глава 13

Все вокруг выглядело безмятежно, почти красиво: первые звезды мерцали на еще светлом небе, городские улицы лежали под толстым слоем снега, а тонкие нити инея затягивали стекла. Снег похрустывал под моими лапами, стены домов отзывались звонкой тишиной.

Но тишина была обманчива, как затишье перед бурей.

На центральной площади я невольно замедлила шаг. По обе стороны дороги — ледяные изваяния.

Бывшие главы доминионов.

И их охрана.

Их лица, застывшие в последнем мгновении ужаса или ярости, будто смотрели на меня сквозь толщу прозрачного льда.

Я резко встряхнулась и в несколько прыжков догнала Верховного.

Он распахнул массивную дверь и пропустил меня вперед — жестом, почти вежливым, если бы не ледяная пустота в его взгляде.

Зал внутри был огромен, безмолвен, наполнен холодом и одиночеством. В самом центре — черный рояль, единственный предмет в этом пустом пространстве.

Белый Бог остановился перед ним и обернулся. Его глаза — бледные, как зимнее небо, — встретились с моими.

— Боевая ипостась… — произнес он голосом тихим, почти задумчивым. — Это уже сам по себе вызов. Убери ее.

Человек во мне сжался и спрятался так глубоко, как только мог.

А зверь… зверь лишь усмехнулся — тихо и с презрением к человеческой слабости.

— Охрана. Спасение. И защита высших — священный долг низшего, — продолжил он. — Низший не может возражать. Не может ставить под сомнение волю высшего. Но ты нарушила правила. Снова. Ты дважды поставила свои желания выше воли того, кто стоит над тобой. Предав саму основу нашего мира, ты отреклась от своего места в нем…

Я стояла — не шевелясь.

— Не жалеешь о содеянном?

Единственное, о чем я жалею — что не увижу перед смертью улыбку моей Светлой леди.

Он смотрел долго, выжидающе. Потом сказал:

— Ни вины, ни раскаяния. Ни тени покорности. Тебе и в голову не приходит просить прощения.

Просить… прощения?

Воспоминания вспыхнули, как молнии:

Стая. Отбор. Золотоволосый лорд передо мной. Мое «прости» — и в следующий миг жгучая боль, разрывающая разум.

Арена. Песок. Темноволосый мальчишка. Его «прости» — и жар, прожигающий грудь, кровь, липкая и горячая, на моих лапах.

Виктор. Его «прости» — и игла, уносящая сознание во тьму.

Нет.

Красная пелена застелила глаза, словно кровавый туман.

Если я когда-нибудь и попрошу прощения — то только после того, как сама оборву чью-то жизнь.

Верховный приподнял бровь.

— Такие как ты действительно достойны лишь одного… Смерти.

«Если смерть неизбежна — какая разница, в каком обличье ее встречать? А в теле зверя… хотя бы не так страшно», — мелькнула последняя трезвая мысль.

Он сделал шаг ко мне. Его рука потянулась к моему горлу, и вместе с этим в меня ворвалась чужая воля, такая мощная, что от нее внутри все содрогнулось. Она словно разрывала меня, пытаясь стереть зверя и вытащить наружу человека.

Но ни зверь, ни человек не подчинились.

Боль стала почти невыносимой — будто кости трескались под кожей.

Я зарычала и, не сдержавшись, отшвырнула его лапой.

Мы оба замерли, уставившись на разорванный рукав его одежды и тонкие капли крови, проступившие сквозь светлую кожу.

— Интересно, — произнес он мягко.

И тогда я поняла…

Это конец.

В следующее мгновение боль взорвала сознание, и я ощутила, как тело предает меня: когти втягивались, кости сжимались, исчезала шерсть. Превращение было стремительным и удушающе болезненным.

Я сидела перед ним — уже не зверь, но еще и не совсем человек.

Черные волосы рассыпались по плечам.

Обнаженная кожа горела от боли и холода.

А он склонился надо мной и снова сжал мою шею в железной хватке. Он не произнес ни слова. Только смотрел — прямо в глаза, не мигая. Будто пытался разглядеть то, что пряталось на самом дне. То, чего там быть не должно.

Его лицо оказалось слишком близко. Я затаила дыхание, чтобы не коснуться его губ даже вздохом.

Но он не отстранялся. Не отводил взгляда. И не отпускал.

Легкие жгло от нехватки воздуха, от напряжения, от боли, разливающейся под кожей.

Все тело сжималось в судороге, и, не выдержав, я схватилась за его руку, пытаясь ослабить хватку, отстраниться хоть на дюйм, вдохнуть хоть немного свободы.

В ответ он не отпустил — лишь наказал за дерзость: провел большим пальцем по моей щеке. В этом движении не было ни угрозы, ни насмешки. Только ласка. Едва уловимая, почти нереальная, словно льдинка, упавшая на горячую кожу и мгновенно растаявшая.

Я ахнула — резко, невольно — и наконец выдохнула. Воздух вырвался из легких с болезненным облегчением, будто я держала его в себе вечность.

Сердце подскочило и застряло где-то в горле. А по спине скользнула ледяная змея страха.

Но он, казалось, даже не заметил.

В его глазах не было ни злости, ни торжества, ни сожаления.

Только непонимание.

Но прежде чем я успела осознать это, его рука разжалась. Он выпрямился, отступил на шаг, и холодная маска безразличия снова легла на его черты.

Как будто ничего не произошло.

Как будто этот миг — этот странный, неловкий, почти нежный миг — был всего лишь плодом моего воображения.

А я осталась сидеть на полу. Обнаженная. Разбитая. Дрожащая от холода и боли, оставшейся после превращения.

Но хуже всего были не ожоги тела и не горящие огнем внутренности.

Хуже были эмоции, что хлынули вместе с человеческой ипостасью — безжалостные и необузданные.

Я больше не была хищником. Я была ничем. Только телом, разбитым на холодном камне. И душой, дрожащей от боли, гнева и невыносимого стыда.

Я боялась. Не боли. И не смерти.

Я боялась стать уязвимой — в том, что всегда хранилось за шкурой, когтями и звериной яростью.

Я попыталась дотянуться до зверя.

Мне нужна была его сила. Его спокойствие. Его молчаливая ярость.