Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

меня, как холодное дыхание Тацета, и с хрустом врезалась в каменную стену позади. Вспышка — и камень мгновенно покрылся льдом, замерзая прямо на глазах.

— Вьюга, — прошептал Виктор, едва слышно.

Но я не смотрела на него.

Мой взгляд был прикован к Верховному.

А он смотрел в меня. Его взгляд касался не тела, а самого естества — и, впервые… не причинял боли.

В следующий миг я услышала его голос в своей голове.

«Ты служишь человеку?»

Я склонила голову.

«Долг низшего — служить и защищать перевертышей с душой более светлой чем он сам. Но твой человек — пуст. Ты настолько слаба, что не видишь очевидного: ты служишь… пустышке».

Я ответила:

«Всю свою жизнь я верой и правдой служила своей стае. Но… они отвернулись от меня».

Я подняла взгляд.

«Здесь, на Земле, я обрела новый дом и новую стаю. Я пообещала моей Светлой Леди оберегать ее и всех, кто ей дорог… в том числе Виктора».

Я сделала вдох. Голос стал тише.

«А после того, как он не отказался от меня… это стало не просто обещанием. Это стало моей обязанностью».

Он все так же смотрел, не двигаясь. Но во взгляде промелькнул интерес.

«Светлая Леди?» — переспросил он.

Я едва заметно покачала головой. В нашем мире так называли перевертышей со светлой душой. И светлыми волосами.

«У Селин светлые волосы и доброе сердце. Но она не принадлежит нашему миру. Она человек. Дочь Виктора».

Он прищурился.

«Ты назвала пустышку Светлой леди… только потому, что она внешне похожа на высших?»

Я встретила его взгляд спокойно. Внутри все сжалось, но снаружи — ни дрожи, ни сомнения.

«Селин моя стая. Она часть моего мира. И она дала мне то, что не дал ни один из моих: тепло… и доверие».

Я на мгновение опустила взгляд, вспоминая, как Селин впервые коснулась моей морды — без страха, с детским доверием.

Я снова посмотрела ему в глаза — в эти серо-ледяные глубины — и, стараясь говорить спокойно, без вызова, сказала:

«Ради ее улыбки… ради ее жизни… я отдам свою без колебаний. Если это — цена, чтобы вернуть ей отца… пусть она будет заплачена мною».

Он не ответил. Лишь медленно поднес пальцы к вискам, будто что-то обдумывая. Лицо его оставалось каменным, но в позе что-то изменилось — как у хищника, который больше не спешит нападать.

И в этот момент я поняла: страх ушел.

Я больше не боюсь.

На его тонких губах появилась тень улыбки.

Он поднял на меня глаза и спросил — спокойно, почти лениво:

— Не боишься меня?

«Боюсь, — ответила я. — Я действительно боюсь тебя. До дрожи. До онемения мышц и боли в груди. Но… умирать — не боюсь».

«Даже зная, что твоя душа не сможет найти путь к бескрайним лугам Тацета, не сможет переродится, и просто… исчезнет?»

«Это будет достойная плата за жизнь Виктора».

Он продолжал смотреть на меня еще какое-то время. Потом так же невозмутимо сказал:

— В полночь. Жду тебя у себя.

И больше не взглянув в мою сторону, ровным, холодным голосом, будто отсекал все, что было до этого, произнес:

— На этом все. Заседание окончено.

Дверь отворилась, и Верховный магистр вышел.

Глава 11

Виктор сидел на диване, сцепив пальцы в замок так, что костяшки побелели от напряжения. Его взгляд — упрямый, почти жгучий — не отрывался от меня.

Я чувствовала, как его молчаливое осуждение медленно разъедает мое спокойствие, заставляя кожу под шерстью неприятно покалывать.

— Ты не покинешь эти комнаты сегодня ночью, — наконец произнес он.

Я уже открыла рот, чтобы зарычать и напомнить ему, что это был приказ Белого бога, и я не могу ему не подчиниться. Но Виктор продолжил, обрывая мой протест.

— Я мог бы приказать тебе, как глава доминиона. Или как хозяин своему телохранителю. Но я прошу тебя остаться… как отец Селин. Она считает тебя частью нашей семьи. И если ты уйдешь, я не смогу объяснить ей, почему я не удержал тебя.

Я хотела рассмеяться. Но в его глазах горела такая упрямая надежда, что мои когти сами собой втянулись.

Безумец.

Ты так и не понял, с кем имеешь дело⁈ Даже после того, как видел силу Белого бога? Видел, как он заморозил целый зал, одним движением превратив вооруженных бойцов в безмолвные ледяные статуи? Ты все равно не осознал, насколько он чудовищно силен?

Я покачала головой.

Виктор опустил руки, подался вперед. Его лицо исказилось от ярости и… отчаяния.

— Он хочет уничтожить иномирных представителей с закрытых планет. Ты слышала его слова.

Он стиснул зубы.

— Вьюга. Он убьет тебя.

Я молчала.

Я знала это — так же естественно, как зверь чувствует приближении зимы.

И мне было жаль… не себя. А Виктора.

Его руки, сжатые до побелевших костяшек, его глаза, полные отчаяния и вины, будто это он толкает меня к гибели. А он не виноват. Он — единственный, кто продолжает надеяться. Упрямо, яростно, и так… по-человечески. Единственный, кто хоть что-то пытается изменить. Кто борется.

Но я знала правду — моя душа слишком слаба, чтобы сопротивляться.

Я снова покачала головой.

Виктор открыл рот, собираясь возразить, но в дверь постучали.

— Войдите, — бросил он сквозь зубы.

На пороге появился старший смотритель. В руках он держал жесткий кожаный тубус, застегнутый на пряжку.

— Что это? — Виктор даже не пытался скрыть раздражение.

— Клятва о неразглашении. Все, что вы видите и слышите на съезде, вы обязуетесь сохранить в тайне, — ответил смотритель, выкладывая документы на стол. — И Акт о признании орбитальной станции двадцать девятым доминионом. Вы должны подписать оба документа.

Виктор усмехнулся — коротко, без тени веселья.

— Как у вас тут все просто решается.

Он отодвинул бумаги.

— Я предпочитаю сначала ознакомиться с документами, прежде чем ставить под ними свою подпись.

— Как пожелаете, — кивнул смотритель и тем же бесстрастным тоном добавил:

— Ужин подать в покои или желаете пройти в общую залу?

— Не голоден.

Смотритель поклонился и бесшумно удалился, оставив нас в тягостной тишине.

Виктор склонился над документами.

Время тянулось. Пространство за окном медленно наполнялось густым мраком ночи.

Его лицо становилось все мрачнее, но я знала — дело было не в бумагах. А в том, что неумолимо приближалось.

Виктор поставил последнюю подпись, сложил документы обратно в тубус и устало потер глаза. Потом посмотрел на меня и, не сказав ни слова, ушел в ванную.

Раздался шум воды, скрежет зубной щетки, глухой стук флакона