Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

Движения были мягкими, уверенными. Дыхание — спокойным.

И вдруг я замолчала — просто поняла, что в этом холодном и жестоком месте этот момент тепла и заботы был необходим нам обоим.

Он закрыл дверь в комнату с разбитым окном, подложил плотное полотно под нижний проем и прижал его книгами. Но холод все равно проникал в дом — тонкими пальцами тянулся по полу, забирался под одежду, сковывал дыхание.

Виктор, не снимая плаща, сел на край кровати и легким движением руки подозвал меня к себе.

Я прислушалась — воздух вокруг него был спокоен, ни следа тревоги или напряжения.

Я запрыгнула на кровать и устроилась рядом.

Он посмотрел на меня и начал говорить.

Он рассказывал о Селин — маленькой, шумной, упрямой.

— Как-то раз она спряталась в бельевом шкафу в западном крыле, потому что ей не позволили съесть шоколад перед ужином. Мы подняли на ноги прислугу, охрану, всех. Искали ее весь вечер — по всем этажам, на чердаке, в саду, даже в оранжерее, везде. А она… заснула между простынями.

Он коротко усмехнулся.

— Я тогда чуть рассудка не лишился…

Виктор чуть ссутулился в плаще, прикрыл руки и продолжил.

— А когда ей было четыре, она забрела в комнату, где хранилась старая канцелярия. Там она нашла коробки с чернилами — густыми, темно-синими, для гербовых печатей. Когда няня ее обнаружила… она была вся синяя. Не в переносном смысле — буквально вся, от макушки до пяток. Даже уши.

Он рассмеялся, а я тихо фыркнула.

— Няня пыталась ее отмыть, но ничего не помогло. Неделю ходила синяя, пока все, наконец, не сошло. Или вот еще…

Он продолжал рассказывать.

История за историей.

И все — о ней.

О моей Светлой леди.

И в каждой — звучала его любовь.

А я слушала, затаив дыхание.

Словно через эти воспоминания могла прикоснуться к ее жизни. К тому, что уже никогда не увижу.

Словно это была моя последняя возможность быть ближе к Селин…

Старший смотритель прибыл рано утром — укутанный в плащ, с инеем на бровях и напряженным выражением лица. Он осмотрел разбитое окно, бросил быстрый взгляд на следы запекшейся крови на полу… и сказал:

— Вам следует сменить гостиничный дом. Здесь теперь… слишком холодно.

Но Виктор лишь покачал головой.

— Сегодня последний день. Я отбуду сразу после окончания совета. Задерживаться здесь еще на одну ночь я не намерен.

Смотритель кивнул, ничего не возразив.

Когда мы выходили на завтрак, он с двумя помощниками уже заколотили оконный проем изнутри досками и тщательно законопатили щели шерстью и сукном. Поверх они укладывали плотную ткань, чтобы не пропустить ветер.

Глава 17

Запах кофе, печеного хлеба, сыра и горячего мяса заполнил зал. Утро было тусклым, воздух — тягучим, но наполненным ожиданием скорой свободы.

Виктор сидел за столом. Я лежала у его ног.

Но вдруг тишину пронзили шаги.

Он снова подошел.

Рован Дарроу.

На этот раз без своих теней-телохранителей, но с какой-то новой уверенностью, будто шрам на щеке от моих когтей придал ему силу.

Я смотрела прямо на него. И хотя все внутри жаждало разорвать ему горло, оборвать дыхание — я не шелохнулась.

Скользнув по мне взглядом, он отодвинул стул и молча сел напротив Виктора. Из внутреннего кармана камзола достал потертую серебряную флягу. Открутил крышку с тихим щелчком. Поднял флягу чуть в сторону Виктора — в знак то ли приветствия, то ли вызова — и плеснул янтарную жидкость прямо в свой кофе.

Отхлебнул. Медленно. С шумом.

Провел языком по губам, смакуя, будто только что пригубил старое вино, достойное тостов и тайных сделок.

— Знаешь, — произнес он, перекатывая слова, как камешки во рту, — порой утро требует чего-то большего, чем просто кофе. Особенно… если оно может оказаться последним.

Виктор не ответил.

И тогда Рован перешел к делу:

— Я долго думал об этом недоразумении.

Он провел пальцами по шраму на щеке.

— И знаешь… Я готов простить и забыть.

Он усмехнулся. Уголок его рта болезненно дернулся.

— Конечно, это возможно только если ты скажешь мне, как обошел запрет.

— Какой именно?

— Не притворяйся, — перебил Рован, бросая взгляд на меня. — Ты знаешь, о чем я. О ней. О иномирной твари, которой не место на Земле.

Он наклонился ближе.

— Верховный магистр ясно сказал: они — угроза. Их надо уничтожить. Но ты продолжаешь держать одну при себе.

Я почувствовала, как плечи Виктора напряглись.

— Он также говорил о возможности вернуть их обратно. На закрытую планету.

Рован криво усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Кто, по-твоему, станет сжигать на это свое состояние? Гораздо проще — пустить пулю в лоб. Но это второстепенное. Меня интересует запрет.

Он прищурился.

— Как ты его обошел?

— Я его не нарушал, — ответил он ровно.

Рован сжал пальцы в кулак. На лбу у него вздулась вена.

— Я пришел по-хорошему, — сказал он медленно. — Но, если ты не хочешь говорить… мне придется принять меры.

Он встал и, отшвырнув стул, вышел.

Я смотрела ему вслед, пока его шаги не затихли. А потом, наконец, выдохнула и втянула когти.

Когда пришло время, я сопроводила Виктора на Совет. Мне нужно было убедиться, что его жизни ничего не угрожает.

Виктор вошел в зал Единства вместе с остальными и занял свое место — без приветствий, без жестов. Я встала рядом.

В зале повисла давящая тишина, как будто что-то несказанное зависло над всеми, не давая дышать.

С правого края, почти шепотом, раздался голос:

— Вчера Верховный не взял никого.

Слова вызвали едва заметное оживление среди глав.

— Рано радуетесь, — откликнулся другой. — Как бы он сегодня не отыгрался за вчерашний день.

Напряжение вновь отразилось на лицах. Казалось, каждый подумал об этом.

Когда Верховный вошел в зал, пространство словно сжалось. Воздух утратил тепло, а свет ламп, словно стал тусклым, почти серым. Он остановился в центре круга и посмотрел на каждого из нас тем ровным, проникающим взглядом, от которого перехватывало дыхание.

— Сегодня последний день, — сказал он спокойно, почти устало. — И я буду рад пожелать всем счастливой дороги. Но прежде…

Голос Верховного заполнил зал.

Он поднимал вопросы, в которых я не разбиралась. Произносил слова, значение которых мне было незнакомо. Казалось, его речь касалась другого слоя реальности, — мира, к которому я не принадлежала.

Поначалу я вздрагивала от каждого звука — от самого тембра его голоса, от малейшего поворота головы, от шелеста рукавов. Но спустя пару часов это ощущение притупилось. Я перестала