Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

— Не убивай его… Пожалуйста.

— Ты просишь невозможное.

— Он никому не скажет! Он сохранит это в тайне.

На его губах появилась едва заметная усмешка.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь.

Я вздрогнула.

Потому что он был прав.

Потому что в глубине мыслей, за слоями страха, я не была до конца уверена, что Виктор может сохранить тайну нашего вида.

— Человек. Слабое, жадное, трусливое существо. Он легко дает обещания, когда над ним нависает угроза смерти. Но стоит опасности миновать — и он тут же забывает.

— Виктор не такой! — мой голос прозвучал резко, почти отчаянно.

— Они все — такие.

Он повернулся к двери.

И тогда я рванула вперед и, опередив его, встала на пути, раскинув руки, как живой барьер.

— Нет.

Он остановился.

Медленно поднял на меня взгляд.

И в его глазах появилось нечто новое.

Удивление.

— Не ожидал, что ты зайдешь так далеко, — сказал он, и в голосе впервые прозвучало что-то, кроме привычной ледяной ровности. — Что осмелишься перечить. Что вновь поставишь мою волю под сомнение.

Он медленно наклонил голову.

— Ты понимаешь, что это…

— Можешь убивать меня хоть сотню раз, — перебила я. Голос дрожал, но не от страха. От ярости. — Но не трогай Виктора.

Мгновение — и его лицо изменилось.

Маска треснула. Зрачки сузились до тонких щелей.

Воздух схватился льдом. Холод прошелся по полу, поднялся по стенам. Крошечные кристаллы инея зацвели на дереве, на ручке двери… на моих волосах.

— Ты перечишь Белому богу, — сказал он. — Но готова отдать свою жизнь за пустышку?

Снег за окнами налетел на стекло с такой силой, будто сама буря пыталась проникнуть внутрь.

Он шагнул ближе.

Его рука взмыла, но не для удара.

Пальцы коснулись моей щеки — медленно, осторожно, как будто он не был уверен, что может коснуться, не разрушив. В этом жесте было что-то странное, почти неуместное — словно он сам не до конца понимал, зачем делает это.

Но он не отдернул руку.

А я не отстранилась.

Потому что, среди всего прочего, это было не самым важным.

— Ты можешь жить среди людей, служить им и даже любить их, — произнес он. И каждое его слово несло с собой низкий гул холода, почти неслышимый, но отчетливый, как предчувствие смерти.

— Но ты не можешь перестать быть собой. Ты не перестаешь быть тем, в чьих жилах течет кровь перевертыша. Ты не предашь своих. Потому что, в тот момент, когда истина станет известна, наш мир уже никогда не будет прежним. И спасение одного обернется проклятием для всех.

Я знала. Он прав.

И это знание он видел в моих глазах.

Но…

Как объяснить ему, что я не могу позволить причинить Виктору вред?

Да, это бессмысленно. Противоестественно. Почти безумно.

Но внутри все горело — не волей, не разумом, а чем-то другим. Глубже.

Любое слово, любой жест могли стать для меня последними.

Но без этой попытки… я перестану быть собой.

Тем, кем стала вопреки зову своей крови.

И, наверное, именно это он прочитал на дне моих глаз, потому в следующий миг сознание вспыхнуло болью.

Я смогла сдержать крик, но ноги подкосились, и я рухнула на колени. Тьма затягивала, но я из последних сил сопротивлялась ей.

— Не… убивай его… — прошептала я, хватая его за штанину и не давая уйти.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Холодно. Безжалостно.

Боль взорвалась с новой силой. Мир поплыл. В глазах потемнело.

И я потеряла сознание.

Глава 16

Я распахнула глаза.

Дух зверя мгновенно отозвался на зов. Гнев Белого бога больше не имел значения — только жизнь Виктора.

Мир поблек. Звуки стали громкими, запахи — резкими, отчетливыми. Сознание пронзила холодная ясность, и я сорвалась с места.

Мышцы работали на пределе. Тело, будто сотканное из черной стали и воли, резало воздух.

Я врезалась в стекло гостиничного дома Виктора, и оно разлетелось под моим весом, оглушив звоном.

Я зарычала. Ответом мне была тишина.

«Проклятие», — прошипела во мне Тенера.

Но лапы уже несли меня дальше — в Зал Единства. Он встретил меня тишиной и пустыми стенами.

«Ужин», — подсказала Тенера, и я тут же метнулась прочь.

Зал, где ужинали главы доминионов, был залит теплым светом. Столы покрывали бархатные скатерти, неспешно двигались руки, звенела посуда. Воздух был пропитан ароматами жареного мяса и пряных вин.

Я вошла медленно, словно тень зверя, идущая по самому краю пустоты. Богиня смерти, лишенная сомнений.

Сердце билось мощно, но ровно.

Глаза, объятые яростью и страхом, заметались по залу. Они скользили по лицам — быстро, беспощадно. Не узнавая. Не находя.

Главы доминионов замирали под этой невидимой хваткой — в их глазах отражался страх.

Но мне было все равно.

Я искала его.

И тут…

Виктор.

На миг мне показалось, что сознание сыграло со мной злую шутку. Что это иллюзия. Плод боли и отчаяния.

Но нет.

Он был.

Живой.

Он не убил его.

Я сделала шаг.

Потом еще один.

Подошла к Виктору и ткнулась лбом в его ладонь. Горячую. Настоящую. Реальную.

В этот момент зверь выдохнул, и напряжение покинуло мое тело. Я улеглась у его ног, просто позволяя себе быть рядом, пока он ест.

Но он не стал. Даже не притронулся к еде.

Он сдвинул стул, опустился передо мной на корточки и посмотрел — прямо в глаза.

— Вьюга, — тихо произнес он.

Голос был усталым и обеспокоенным.

— Ты вся в крови… Что случилось?

Я не ответила.

Да и разве это имело значение?

Он встал и просто сказал:

— Идем.

Накинул плащ — толстый, шерстяной, с плотным меховым подбоем. И мы вышли на улицу.

Снаружи бушевала вьюга.

Злой ветер бил в лицо, слепил глаза, хватал за края одежды, пытался сбить с пути. Холод пронизывал до костей.

Мы шли по заснеженной дороге — я, все еще в звериной форме, и он, высокий, тихий, с опущенным капюшоном.

А внутри — редкое, почти невозможное спокойствие.

— Твоих рук дело? — спросил он, перекрикивая ветер и замирая у разбитого окна.

Я оскалилась в ответ, обнажив полный рот острых зубов.

Виктор усмехнулся и открыл дверь, пропуская меня внутрь.

Он прошел в ванную, намочил полотенце.

Я зарычала — не зло, просто… хотела сказать, что сама могу о себе позаботиться.

Но он не отступил.

Просто проигнорировал рычание, как игнорируют капризы того, кто давно стал своим.

Он сел рядом и начал осторожно стирать засохшую кровь с моей