Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

Белый Бог сделал шаг мне навстречу.

Я не отпрянула, лишь сильнее склонила голову, ожидая наказания. Но вместо удара его ладони заключили мои.

Я забыла, как дышать, не понимая, что страшнее — его прикосновение или то, что он не спешит его разорвать. А потом все вдруг стало невыносимо ясно: грязь под моими ногтями, мозоли, кровь, въевшаяся в кожу. Этим жестом он словно говорил, что грубые, израненные руки низшей не способны создать ничего стоящего.

Он подался вперед, вынуждая меня едва заметно отклониться назад. Пришлось приложить усилие, чтобы не одернуть руки.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Я лишь хочу дать этим рукам отдых.

Его слова были чужды и тяжелы, как и все, что исходило от него. Я слышала их, но не могла разглядеть за ними ничего, кроме угрозы. Слишком много боли уже было, слишком глубоко она проросла.

Он отпустил мои ладони.

— Можешь идти, — коротко произнес он.

Я не медлила. Развернулась и почти бегом вышла из зала.

Глава 20

Сна не было. Всю ночь я бесшумно бродила по комнате, словно по клетке. Мысли кружили, не давая покоя.

Назад дороги не было. Я не могла вернуться к своей Светлой Леди — это стало бы концом всему что я любила и во что верила.

Я была вынуждена оставаться здесь, в доме Белого Бога. Но зачем я ему?

Он хотел, чтобы я прислуживала ему? Но если бы он действительно хотел этого — приказал бы.

А раз не сказал — значит, не хочет меня видеть.

Что ж. Я тоже не мечтала о встрече с ним. Даже наоборот: я была готова пропустить завтрак. А вместе с ним и обед, и ужин. Поэтому решила не выходить из комнаты.

Когда рано утром дверь вдруг открылась, я ожидала увидеть кого угодно, но только не ее. Высшую.

В руках у нее был поднос.

Время будто замерло. Я смотрела на нее, она — на меня. На миг я подумала, что мне чудится. Высшая не должна приносить еду низшей. Это противоречило всем законам, что я знала.

Она вошла, спокойно поставила поднос на стол и только тогда заговорила. Голос ее был ровным:

— Мы уже поели. Алатум велел, чтобы я принесла тебе завтрак.

Значит, это была его воля.

— Мне жаль, — вырвалось у меня. Я и сама не знала, что пыталась этим оправдать — свое упрямство, страх или сам факт, что заставила ее совершить невозможное.

Я склонила голову, молчаливо признавая ее право, ее превосходство, ее место над собой.

Она ничего не ответила. Лишь скользнула коротким взглядом по комнате — и вышла.

Я осталась одна. С подносом, который все еще стоял на столе.

В этот миг я решила: к обеду я выйду. Чего бы мне это ни стоило. Потому что я не должна нарушать законы. А Высшая не должна носить подносы. Для нее это унизительно. И я не могла позволить, чтобы ее унижали из-за меня.

Взгляд невольно скользнул к подносу, на котором сияла золотом маленькая пиала. Мед. Рядом — густая, темно-синяя масса. А это видимо джем. Ингрид сдержала свое обещание!

Я протянула палец, осторожно окунула его в тягучую сладость и поднесла к губам.

И едва не замурлыкала от удовольствия.

Вкус был сильным, пронзительным. Он будто обжег изнутри и оставил после себя долгую, теплую ноту…

Обеда не случилось. Вместо подноса Ингрид принесла сверток.

— Это для чего? — шепотом спросила я.

— Не знаю, — так же тихо ответила она. И, тепло попрощавшись, ушла.

Я осталась одна. Сняла бордовую рубашку Белого бога и надела на себя простую человеческую одежду: шерстяной свитер, плотные штаны и тяжелое меховое пальто.

Спустилась вниз.

Он был там. Стоял у окна, за которым небо и земля уже сливались в белую бездну метели. Его взгляд лишь скользнул по мне — равнодушный, холодный — и снова вернулся к буре за стеклом.

Мой взгляд невольно упал на рояль. Он был пуст, без единой детали, напоминающей обо мне. Деревянные фигурки исчезли, будто их и не было.

Через несколько мгновений в зал вошла Высшая. На ней был точно такой же свитер. Те же штаны. То же самое пальто.

Для меня это было позволительно. Для нее — немыслимо. Высшая не должна носить то, что носят низшие. Это оскорбляло ее статус.

Но ее лицо оставалось безупречно спокойным. Ни во взгляде, ни в движении не было и намека на смущение или протест.

Мы вышли на улицу. Морозный воздух хлестнул по лицу, обжигая легкие. Мы сели в сани и укрылись мехами.

Погонщики коротко свистнули, и собаки, рванули с места. Упряжь натянулась, сани дернулись вперед и понеслись сквозь метель, уводя нас в неизвестность.

Через полчаса мы остановились. Погонщики помогли нам выбраться из саней и, не оглянувшись, погнали собак прочь. Упряжки вскоре исчезли в снежной мгле, оставив нас одних.

Я огляделась. Куда бы ни упал взгляд — везде один и тот же белый хаос. Безжизненный пустырь: ни дома, ни укрытия. Лишь вьюга, рвущаяся расцарапать лицо ледяными когтями.

Высшая шагала рядом, не позволяя себе ни малейшего сомнения в действиях Белого бога. И это ее безупречное спокойствие было хуже любой бури: оно обнажало мою тревогу, делало ее почти невыносимой.

Белый бог шел впереди, и я знала — раз он привел нас сюда, значит, так нужно. Но внутри зудел вопрос: в своем ли он уме?

Мы прошли метров сто, не больше, и остановились. Вьюга кружила вокруг, стирая очертания и заглушая звуки. Но мысли было не заглушить. Я гнала их прочь, но они возвращались, оборачиваясь одной-единственной догадкой: он привел нас сюда, чтобы убить.

Я подняла на него взгляд.

Серебристые волосы трепал ветер, и в их беспорядке было что-то завораживающее. Его глаза — холодные, как сама зима, — вобрали в себя всю метель. А губы… я не должна была даже думать о них, и все же почему-то именно на них взгляд задержался чуть дольше, чем следовало.

Он протянул мне кожаную торбу. Когда я взяла ее, внутри что-то глухо стукнуло.

Он повернулся ко мне спиной и раскинул руки.

В следующий миг воздух перед ним начал ломаться. Ветер взвыл еще яростней, снег ударил в лицо ледяными иглами, и все вокруг исчезло за ослепительной пеленой.

Пространство выгибалось, трещало, будто невидимая рука рвала ткань реальности. Холод стал невыносимым: дыхание резало горло, ноги дрожали, но я не могла отвести взгляда. Перед нами