Сердце Белого бога. Тенера - Рина Белая

Он наклонился чуть ближе; в его голосе не было угрозы — лишь спокойное любопытство:

— А идти против воли божества можешь?

Я ощутила, как стена за спиной будто приблизилась, врезаясь в плечо.

Его ладонь по-прежнему обнимала мою, тепло просачивалось через кожу. Но мое сердце билось ровно, а мысли были холодны и ясны: нарушить закон или ослушаться воли высшего — в любом случае наказание неизбежно.

— Если ты хочешь наказать меня, тебе не нужно искать для этого повод, — напомнила я. — Ты можешь сделать это прямо сейчас.

Он замер на мгновение, затем медленно отступил. Его пальцы разжались, оставив на коже лишь воспоминание о прикосновении.

Он взял другой кусок мяса и протянул его Высшей — жест спокойный, почти бездумный.

Она приняла дар с благодарностью, но сделала это так, чтобы не коснуться его пальцев.

На миг между ними повисло напряжение — будто оба знали цену запрета.

Но я этого уже не видела.

Я смотрела на мясо в своей ладони и не понимала, что мне делать.

Кусок был плотный, прожаренный до темно-золотистой корки. На его поверхности поблескивали прозрачные капли жира, а края еще дымились, испуская теплый, почти сладковатый запах. И этот запах проникал глубже — не в тело, а в саму сущность, заставляя кровь пульсировать быстрее.

Пальцы дрогнули. Я осторожно поднесла мясо к губам, чувствуя, как тепло от него растекается по коже. На миг замерла — и все-таки вонзила зубы. Осторожно, как будто боялась разрушить что-то священное.

Сок вырвался наружу и коснулся языка. Я не помнила ничего подобного. В звериной ипостаси мясо всегда было просто пищей — привычной, необходимой. Но сейчас… В человеческом теле вкус был иным. Сложным, многослойным, почти живым. Он растекался по рту, наполняя все внутри теплом и какой-то странной мягкой силой.

Я не замечала ничего вокруг. Не видела, как он смотрит, как Высшая подносит дар к своим губам. Все растворилось — остался только вкус и тихое, трепетное ощущение: впервые я вкусила пищу, предназначенную высшим. И впервые позволила себе не чувствовать в этом вины.

Глава 23

Ночь прошла тихо. Угли давно остыли. В пещере стояла тишина; легкий запах золы еще держался в воздухе, но тепло ушло, будто никогда не касалось каменных стен.

Я собирала остатки мяса, аккуратно складывая их в кожаную суму. Движения были быстрыми, почти торопливыми — хотелось закончить, пока не замерзли пальцы.

Высшая в это время сидела у входа и заплетала волосы.

Я подняла глаза — и замерла.

Она делала это спокойно, будто была одна. Заплетала косу неторопливо, словно каждая петля возвращала ей частицу сил. Пряди мягким золотом падали на плечи. Волосы сияли — живым, теплым светом, похожим на дыхание Рете, только что поднявшейся из-за горизонта.

На ее фоне я вдруг почувствовала себя грубой, земной. Перекинула копну своих волос на плечо и скосила взгляд — просто волосы. Темные, безликие. Ни света, ни тепла.

Я отвела взгляд, торопливо затянула ремни на суме и поднялась.

Не сказав ни слова, вышла наружу.

Ветер обжег лицо, хлестнул по щекам — и это стало облегчением. Снаружи все было просто: никакого блеска. Только холод и мутная белизна.

Мы двинулись сразу, как только Высшая завершила свой ритуал.

Путь был тяжел. Вьюга не унималась, ветер бил в лицо, забивая дыхание снегом. Каждый шаг требовал усилия, но мое тело, закаленное тренировками и охотой, не знало усталости. Я шла, вжимаясь в поток, чувствуя, как холод выдавливает тепло из легких. И все же держалась.

Высшая — нет. Она не была готова к такому холоду, к этой непрекращающейся борьбе со снегом и ветром. Ее дыхание становилось все короче, шаг — все не увереннее. В какой-то момент ноги подкосились, и она упала.

Белый Бог остановился. На его лице не было ни раздражения, ни жалости — лишь безмолвная решимость. Он выставил руки вперед.

Воздух вокруг дрогнул, и по земле побежала волна — холодная, прозрачная, звенящая льдом. В одно мгновение она поднялась стеной, сомкнулась над нами куполом и застыла. Вьюга осталась по ту сторону — глухая, бешеная, а внутри воцарилась тишина.

Лед отрезал нас от мира, оставив троих существ, запертых слишком близко друг к другу. Воздух внутри был неподвижен, сух, с легким запахом инея. Только наше дыхание поднималось в холоде тонкими клубами пара, исчезая в тишине.

Белый Бог сидел неподвижно у стены купола, взгляд его был устремлен куда-то вглубь, — туда, где за толщей льда шумела вьюга. Казалось, он слушал не нас, а сам ветер.

Высшая села напротив и изящным движением расправила мех на плечах.

Я осталась стоять, украдкой наблюдая, как свет скользит по ее коже, делая ее почти нереальной.

Она подняла взгляд и улыбнулась.

— Ты хорошо держишься, — сказала она и добавила, — для низшей.

В этих словах было все: снисходительная жалость, усталость и холодное напоминание о разнице между нами.

Я опустила взгляд.

Некоторое время она молчала, потом спросила:

— Расскажи мне о Земле. Как ты там жила? Ты ведь тоже попала к главе доминиона?

— Это было уже потом, — ответила я тихо.

— А что было до этого? — она наклонила голову, будто пытаясь рассмотреть меня под иным углом.

— Арена.

— Арена? — ее голос дрогнул. — Я не понимаю, что это значит.

Она ждала ответа. Я медленно втянула воздух и заговорила:

— Арена — место для тех, кто не признает ни законов, ни жалости. Она не знает пощады — только кровь и боль. Холод и грязь.

— Клетка?

— Нет. Представление. Театр, где смерть превращалась в зрелище. Там собирались главы доминионов, чтобы наблюдать за тем, как чужая боль становится их развлечением.

— Ты участвовала в этих… развлечениях?

Я кивнула.

— Говорили, что сначала на Арену бросали преступников. Потом главам стало скучно — и тогда ввели нас, иномирных тварей. Чтобы местные страдали красиво. Так я стала частью кровавого зрелища.

Я не смотрела на нее — только на лед перед собой.

— Ты побеждала?

— На Арене не бывало побед, — ответила я тихо. — Был лишь миг, когда я стояла, а мой противник — уже нет. Все остальное было пустым: шум, крики, свет, шампанское, которое лилось сверху, застилая взор и дурманя рассудок.

— Ты была сильным бойцом, раз выдержала такое, — сказала Высшая, чуть приподняв подбородок.

— Нет, — покачала я головой. — Не бойцом, а инструментом. Меня выпускали, чтобы исполнить приговор. Чтобы публика увидела, как выглядит «справедливость».

Я едва заметно улыбнулась.

— Арена умеет ломать. Делает это легко. В какой-то момент я