Ветеринарка-попаданка. Невольная хозяйка приюта для драконов - Диана Фурсова

— Молодец, — сказала Валерия. — Хорошо. Теперь заходи. Медленно.

Оно вошло. И тут же дернулось, как будто руны щекотали кожу.

— Жжёт… — прошептало оно.

— Это не жжёт, это держит, — сказала Валерия. — Как бинт. Бинт тоже неприятный.

Оно наклонило голову. Слово “бинт” будто было знакомым.

Валерия осторожно приблизилась. Упряжь в руках была тяжёлой. Её пальцы дрожали, но она заставила их быть точными.

— Рейнар, — снова имя. — Я сейчас надену на тебя ремень. Не цепь. Ремень. Он не сделает больно. Он просто не даст тебе удариться. Понял?

Чудовище смотрело на неё мутными глазами. Потом медленно, очень медленно, опустило голову. Как лошадь, которой надевают недоуздок.

— Вот так, — выдохнула Валерия и сделала шаг ближе.

Она накинула упряжь на грудь, застегнула. Чудовище вздрогнуло, когти заскребли по камню, но оно не ударило. Валерия быстро прикрепила ремни к кольцам в полу — не коротко, не туго. Радиус — чтобы можно было лечь, подняться, повернуть голову. Чтобы не ощущать ловушку.

— Всё, — сказала она. — Всё. Ты в безопасности. И я — тоже.

Чудовище вдруг рванулось — не к ней, к стене. Ремни натянулись, удержали. В воздухе вспыхнул запах палёного сахара, руны дрогнули.

— Лис! — резко сказала Валерия.

— Я держу! — задыхаясь, выдавил он.

— Рейнар! — Валерия шагнула ближе, не к рогам, к голосу. — Слушай. Дыши. На меня. На запах. На слово.

Чудовище повернуло к ней голову. Дыхание было горячее, влажное. В этом дыхании был голод и ярость — и вдруг, на секунду, усталость.

— Уста… л… — прошептало оно.

— Да, — сказала Валерия. — Потому что ты борешься. И ты молодец. Но сейчас ты должен лечь.

— Не… — прошептало оно.

— Лечь, — повторила Валерия мягко, но без обсуждения. — Как Фиалка. Помнишь Фиалку? Она лежит и дышит. Ты тоже.

Чудовище замерло. Слово “Фиалка” будто зацепило что-то внутри.

Плечи опустились. Когти перестали скрести. Оно тяжело, с рыком боли, опустилось на колени, потом на камень.

Валерия выдохнула так резко, что чуть не вскрикнула. Она села на пол напротив, на расстоянии, где его лапа не достанет, даже если дернётся.

— Хорошо, — сказала она. — Теперь слушай меня. Ты не уйдёшь. Ты не пойдёшь в приют. Ты не пойдёшь ко мне. Потому что это… — она искала слово, — плохо. Это стыдно. Это опасно.

Чудовище хрипло выдохнуло.

— Сты… д… — прошептало оно, и в этом слове было столько человеческого, что Валерия чуть не потеряла ровность.

— Да, — сказала она. — Но стыд — это не конец. Конец — это кровь. Я не дам.

Оно вдруг подняло голову, и глаза стали резче.

— Кровь… на… — оно задыхалось. — Руки…

Валерия почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Ты помнишь? — спросила она тихо.

Чудовище моргнуло медленно.

— Не… пом… нить… — прошептало оно. — Тьма…

— Хорошо, — Валерия выдохнула. — Тогда ты сейчас будешь помнить другое. Мой голос. Мой запах. Мою команду.

— Ком… ан… ду… — оно как будто пробовало слово на языке.

— Да, — сказала Валерия. — Команда: “Тише”. И команда: “Лечь”. И команда: “Дыши”.

Она повторяла, пока дыхание чудовища не стало ровнее. Пока руны на пороге перестали дрожать. Пока Лис не опустился на колени у стены, бледный, но живой.

— Я… держу, — прошептал он, и в его голосе было гордое изумление. — Леди, вы… вы правда…

— Потом, — сказала Валерия. — Сейчас — тишина.

Ночь тянулась липко, как смола. Валерия не отходила далеко: раз в час проверяла ремни, раз в час проверяла дыхание, раз в час приносила воду. Иногда чудовище пыталось почесать бок о камень, и Валерия говорила “Тише” — и оно останавливалось. Иногда оно шептало её имя — не как угрозу, как просьбу. Иногда в его глазах мелькала пустота, и тогда Валерия говорила громче, ровнее, пока пустота не отступала.

Под утро оно вдруг дрогнуло всем телом, будто его сжали изнутри.

— Бо… ль… — выдавило оно, и запах палёного сахара ударил сильнее.

— Дыши, — сказала Валерия. — Слышишь меня?

— Да… — хриплый, почти человеческий звук. — Да…

У неё внутри что-то перевернулось.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда слушай: ты не чудовище. Ты больной. И ты лечишься. Как можешь. Я это вижу.

Оно долго смотрело на неё. Потом медленно, тяжело опустило голову на лапы.

И уснуло.

Валерия не заметила, как сама опёрлась спиной о стену и закрыла глаза. Не уснула — провалилась на минуту, на две. Потом вздрогнула от звука: ремни скрипнули. Дыхание изменилось. Не звериное — человеческое.

— Лис… — прошептала она, открывая глаза. — Не отпускай контур.

— Не отпускаю, — сипло ответил Лис. — Там… там уже…

На камне, где лежало чудовище, теперь сидел человек.

Рейнар Дорн. Бледный, мокрый от пота, с растрёпанными волосами и напряжённой шеей. Ремни на груди всё ещё держали его, как упряжь. Он моргнул, будто не понимал, где находится, и медленно посмотрел на свои руки.

Потом — на Валерию.

— Почему… — голос был хриплый, но человеческий. — Почему я здесь?

Валерия встала медленно, чувствуя, как ноги ватные.

— Потому что ночью вы решили, что моя дверь — ваш лучший друг, — сказала она сухо.

Рейнар замер.

— Моя… дверь?

— Моя, — поправила Валерия. — И вы её почти вынесли.

Его лицо стало каменным.

— Я… — он сглотнул. — Я ничего не помню.

— Я знаю, — сказала Валерия. — Поэтому вы сейчас не делаете резких движений. И не пытаетесь сорвать ремни. Они вам не враги.

Рейнар посмотрел на ремни, на кольца в полу, на руны на пороге.

— Ты… — он поднял на неё глаза. — Ты сделала это.

— Да, — ответила Валерия. — И если вы скажете, что это “клетка”, я вам сейчас скажу, куда засунуть ваши формулировки.

Лис неожиданно издал тихий смешок — истерический, но настоящий.

Рейнар даже не посмотрел на него. Он смотрел только на Валерию.

— Ты жива, — сказал он глухо.

— Разочаровала? — язвительно спросила Валерия.

Рейнар выдохнул так, будто ему ударили в грудь.

— Нет.

Одно слово. И в нём было больше,