Свекор. Моя. И точка - Элен Ош

— Герман... — его имя – единственное, что я могу выговорить.

Он поднимает на меня взгляд, его губы блестят, а глаза темны от страсти.

— Я здесь, — шепчет он. — Я никуда не уйду. И ты – тоже.

Он снова опускается ко мне, и его атака становится более интенсивной. Он добавляет пальцы – два, они входят в меня глубоко и нежно, находя тот ритм, что заставляет мое тело выгибаться. Язык и пальцы работают в унисон, создавая симфонию наслаждения.

И когда я уже на грани, он замедляется, продлевая мое ожидание, заставляя меня молить о пощаде взглядом.

— Кончай, Алечка, — командует он тихо, и его голос – последняя капля, переполняющая чашу. — Дай мне все.

И я отпускаю себя. Оргазм накатывает не сокрушительной волной, а теплой, золотистой лавой, разливаясь по всему телу, смывая последние следы боли и страха. Я плачу, но это слезы облегчения и счастья. Он не останавливается, лаская меня, пока последние судороги не покидают мое тело.

Он поднимается надо мной, его лицо освещено огнями города. Он целует меня в губы, и я чувствую на них свой собственный вкус.

— Теперь, — говорит он, и его голос снова обретает ту властную ноту, что сводит меня с ума, — я войду в тебя.

Он переворачивает меня на бок, спиной к себе, и прижимает к своей груди. Его рука обвивает меня, его пальцы находят мой клитор, снова лаская его, готовя к новой встрече. И он медленно, невероятно нежно, входит в меня сзади.

Это соединение. Его тело повторяет контуры моего, его дыхание смешивается с моим. Он движется плавно, глубоко, и каждый его толчок – это возвращение. Мы не спешим. Мы находим наш ритм – ритм доверия, ритм исцеления.

Но исцеление рождает новую, чистую страсть. Его плавные движения постепенно становятся более настойчивыми, требующими. Он чувствует мой ответ, мою готовность отдаться не только нежности, но и силе.

— Скажи, чья ты! — требует он, его голос хриплый у моего уха, а движения становятся резче, глубже, возвращая нас к животной правде нашего влечения.

— Твоя! — выкрикиваю я. — Твоя, Герман! Твоя!

Его рык сливается с моим криком, когда он входит в меня в последний раз, глубоко, заливая меня изнутри новым потоком горячего семени. Его тело на мгновение обмякает на моей спине, его тяжелое дыхание обжигает шею.

Мы лежим так, соединенные, истекающие друг другом, на виду у всего спящего города.

Он не выходит из меня сразу. Он держит меня в объятиях, его губы прижаты к моей шее, его дыхание постепенно выравнивается.

Война не окончена. Но теперь у нас есть тыл. Есть крепость. Есть это тихое, совершенное знание, что мы – одно целое.

Глава 20

(Герман)

Смотрю на спящую Алю. Она прижалась ко мне всем телом, как будто боится, что я исчезну, если она ослабит хватку. От волос пахнет моим шампунем. Моим. Черт. Наконец-то дышу полной грудью. Не городской пылью и не пустотой, а ею. Ее тепло, ее тихое дыхание, ее вес на моей руке – все встало на свои места. Мир, который два дня был сломан, снова обрел свою ось.

И теперь, когда она здесь, я чувствую не триумф охотника, а тяжелое, почти физическое облегчение. Спокойствие. Ту самую власть, что важнее любой другой – власть над хаосом, который она одна способна усмирить в моей душе.

Но один неуместный штрих в этой идиллии все еще маячит на горизонте. Сергей. Отец. Делец. И теперь – моя последняя проблема, которую нужно решить. Окончательно.

Осторожно, чтобы не разбудить ее, высвобождаю свою руку. Она кряхтит во сне, но не просыпается. Прикрываю одеялом это хрупкое плечо. Мое. Навсегда.

В кабинете завариваю кофе покрепче. Не для бодрости. Для ритуала. Предстоящий разговор – не переговоры. Это капитуляция противника, и мне нужен правильный вкус во рту.

Достаю телефон. Набираю номер. Сергей снимает трубку почти мгновенно. Голос сдавленный, будто он всю ночь не спал. Или пил.

— Сергей. Девять утра. Мой кабинет. Будь там.

Он пытается что-то вставить, бурчит про «необходимость все обсудить цивилизованно».

Я вешаю трубку. Обсуждать нам нечего. Сегодня он будет слушать.

***

Ровно в девять он сидит напротив. Похож на выжатый лимон. Дорогой костюм, но в глазах – паника, которую не скрыть никакой бравадой. Он пытается сохранить лицо, откидывается в кресле, делает вид, что все под контролем. Смешно.

Я не даю ему начать. Открываю папку на столе. Не толстую, но весомую.

— Перестань корчить из себя важную птицу, Сергей. Твое воронье карканье мне надоело.

Он краснеет.

— Герман, я не позволю…

— Ты ничего не позволишь, — отрезаю я ровным, холодным тоном. Тоном, не терпящим возражений. — В прошлый раз я лишь намекнул на твое грязное белье. Дал тебе шанс проявить мудрость. Ты им не воспользовался. Теперь правила диктую я. Твоя карьера, твоя репутация примерного семьянина и вся твоя жалкая благопристойность висят на волоске. На этом.

Я вытаскиваю из папки и кладу перед ним сразу несколько фотографий, веером. Не одна старая карточка с яхты, а целая хроника.

Первая: та самая юная Ирина, робкая, в дешевом платье.

Вторая: она же, но уже взрослая, ухоженная бизнес-леди, выходящая из дорогого автомобиля.

Третья: Сергей, запечатленный скрытой камерой, входит в ее роскошный таунхаус.

Он бледнеет, как полотно. Рука непроизвольно тянется к снимкам, но замирает в воздухе.

— Ирина, верно? — делаю вид, что припоминаю. — Милая была девочка. Из глубинки. Мечтала о столице. А ты… не только подарил ей незабываемый корпоратив, но и обеспечил на всю жизнь. И сына, Мишу, не забыл. Славный паренек, на юрфаке учится. Думает, папаша-герой погиб. А мама – успешная предпринимательница. Жена твоя, кстати, до сих пор не в курсе, что ты все эти годы живешь на две семьи, верно?

— Это… это подделка! — хрипит он, но в его глазах уже не просто испуг, а паника загнанного зверя. Он понимает: это не намек. Это приговор.

Я кладу поверх фотографий распечатку банковских переводов. Не общую сумму, а детализированную, с номерами счетов, датами, пометками.

— Алименты, Сергей. Исправно, я удивлен. Двадцать лет. И не только на ребенка. Вот оплата ее учебы в Швейцарии. А вот – первоначальный взнос за тот самый таунхаус. И, о чудо, все с твоих подставных фирм. Совпадение?

Я