Сентябрь - Мехмет Рауф

вдоль дороги, извивающаяся змеей лента реки, все краски и волны луга, трепещущие в дремотной истоме. Чем дальше они шли, тем больше веселились, щебетали, словно птицы, но Неджиб, вопреки обыкновению, не разделял их радости. В его душе, как это часто бывало, в самый разгар веселья поднималась мрачная, гнетущая тоска.

«А я?.. Что же я?» – терзался он. Почему он всегда был таким? Он понимал, что покой и умиротворение – всего лишь иллюзия, что все его страдания порождены его же воображением и желаниями, но не мог ничего поделать с собой. Это бессилие вызывало в нем ярость.

Сначала его охватывала прекрасная мечта, стремление к чему-то высокому и чистому, готовность отдать жизнь за пустяк. Но потом это стремление разбивалось о реальность, пробуждая в нем болезненную чувствительность, превращавшую любую красоту в рану. Холодно, почти враждебно анализируя жизнь, мир, людей, свою душу и сердце, без капли поэзии, он приходил к отчаянию и унынию, понимая, насколько отвратительны его желания, смешны стремления, жалки достижения, как грязна всякая радость и покой, как бы прекрасно они ни выглядели.

«Ах, если бы я только мог стремиться к той чистой красоте, что иногда волнует мою душу! – думал он. – Если бы я, как все, видел жизнь просто, глазами, полными первозданной, чистой красоты… Если бы жизнь не исковеркала меня, не впилась в меня когтями и зубами…»

«Но все же…» – говорил он себе. Да, он знал: как бы ни нуждался он в покое и поэзии, в его душе живет столь же глубокая жажда бури, тьмы и тайны. Зная, что после периодов спокойствия ему вновь понадобятся молнии и гром, он покорно опускал голову и повторял: «Но все же…»

Сейчас, среди этого буйства природы, среди влажной, плодородной земли, трав и цветов, ароматы которых проникали в самое сердце, все его чувства обострились, и его трясло от жадного волнения. В то время, как все вокруг цвело и благоухало, перед ним шла пара перешептывавшихся влюбленных, а в глубине его души вместе с отвращением к своей жизни, омерзением к своему одиночеству, бесплодными потребностями существования без женщины клокотала мучительная жажда покоя.

Но его ум, парализующий все его стремления, уже начал работать: он думал, что даже если бы он, в отличие от Сюрейи, и построил счастливый брак, то все равно изобрел бы себе страдания, да и кто знает, какие грязные и горькие неожиданности встретились бы ему в этой жизни.

«Да кто знает, что там в вас прячется? – думал он про себя. – Какие качества в вас спят или спрятаны очень-очень глубоко?»

Ах, если бы Суад и Сюрейя, идущие впереди и изредка оборачивающиеся на звуки ударов его трости по траве, на его редкие замечания и даже веселый вид, догадались, что творится на душе у Неджиба – с каким отвращением они бы отвернулись от него! И сам он чувствовал к себе то же омерзение, и это было его главной мукой.

Его разум тут же возмущенно подсказывал: «Но ведь у каждого в жизни бывают моменты, которые другие сочли бы отвратительными!» Однако больше всего его убивало то, что он сам был для себя худшим судьей. Ничто не мучило его сильнее, чем невозможность уважать себя. В те моменты, когда он боялся самого себя, когда с дрожью и отвращением заглядывал в темные глубины своей души, он думал: «Ах, до чего же грязная загадка таится во мне!» Неджиб ощущал в себе две души: одну – чистую и светлую, другую – кровавую и оскверненную. Внутри у него без умолку звучал голос совести, называвший его «чудовищем».

Видеть вокруг зло было не так мучительно, как обнаруживать его в себе. При огромной жажде ко всему возвышенному Неджиб не мог отречься от этой скверны – что уж говорить о других? Он пытался бежать от самого себя, но невинность и пошлость, словно скованные одной цепью, вечно боролись в нем. Даже самые заурядные дурные поступки, которые другие совершали по естественному побуждению, давались ему с трудом – он мучился до, во время и особенно после того, как поступал подобным образом.

– Вы что-то притихли, – внезапно к нему обернулась Суад.

Неджиб, смущенно ища оправдание, ответил:

– Я изучал эту тропу. – А затем добавил: – Кажется, она ведет к тому холму, который мы видели по дороге… Как он называется? Сервибурну, кажется?

– Это там? – Суад указала зонтиком куда-то в сторону.

– А! Сервибурну! – воскликнул Сюрейя, стараясь вставить только что сорванный цветок в петлицу своего сюртука. – Пойдем туда? Кажется, время у нас еще есть.

Когда они поднялись на холм, то увидели, что ветер стих, а море раскинулось перед ними серебристой дремлющей гладью. По мере того как они шли, взгляду их открывались холмы, переходящие в отроги, а затем и в горы – все до единого покрытые нежным зеленым ковром. Отсюда вид простирался вплоть до Хисара и Каплыджа, между которыми, теряясь в дымке, извивалась голубая лента Босфора.

Солнце над Тарабьей было не просто ослепительно-белым, оно напоминало безграничную, бесформенную адскую печь, раскаляющую горизонт. С берега доносились мерные звуки проходящего буксира, а теплый воздух застыл в безветренной дремоте.

– О-о! – воскликнула Суад, подойдя к высокому склону.

Все последовали за ней. У мелководья она показала на каменные глыбы. Здесь, на песчаном дне цвета бутылочного стекла, морские волны серебрились и переливались. Вода была настолько прозрачной, что можно было пересчитать каждый камешек на дне. По мере удаления от берега море меняло цвет с зеленого на голубой, а за красным бакеном, ближе к противоположному берегу, оно переливалось всеми оттенками – то зеленым, то лиловым, то синим.

– Вот это точно опасный мыс! – смеясь, сказала Суад, указывая на камни у берега и скрытые под водой скалы. – Все корабли боятся этого места во время страшных босфорских штормов!

– Даже лодки? – поинтересовался Неджиб.

Сюрейя, стоявший у пристани Бююкдере и любовавшийся отражением прибрежных домов в зеркальной глади, обернулся и рассмеялся:

– Пожалуй, только лодки!.. Даже в штиль… Особенно в штиль… Взгляните-ка!..

Он широким жестом обвел горизонт, показывая на гладкое море и безветренное небо. Суад смеялась, поглядывая на Неджиба:

– Наш мореплаватель, кажется, собирается составить карту местности…

Сюрейя пожал плечами:

– Вы забываете, что лодке нужен ветер, чтобы плыть и везти нас. А теперь подумайте, как мы отправимся в путь… Ни малейшего дуновения.

Суад поджала губы:

– Вам нужно поработать веслами… Ибо всему миру известно, что если в этом деле и есть совершенно невиновные, так это Неджиб Бей и я.

Сюрейя все размышлял и никак не мог решить,